В уютном кафе на берегу Сены, где старые книги шептали свои истории, писатель Андрей Белый размешивал сахар в чашке с кофе, охваченный туманом философских раздумий. Неожиданно двери распахнулись, и в помещение вошла Зинаида Гиппиус — та самая, о которой шептали все писатели Петербурга. Ее aura сияла, словно самый яркий светоч, освещая серые стены этого французского заведения.
— А, Андрей, — произнесла она, снимая платок с головы и бросая его на стол с легкостью, которой мог бы позавидовать даже ветер. — Вы тут, как всегда, погружены в свои метафизические размышления?
Андрей поднял глаза, удивлённо хмуря брови.
— Зинаида, я, да… метафизика и вся эта мистика — мое второе «я». Но вы ведь сами прекрасно знаете, что в проявлениях жизни есть нечто более важное, чем… как вы выразились, «дословные размышления».
Зинаида уселась напротив с грацией балерины:
— О, если бы у вас была хоть капля здравого смысла, вы бы поняли, что «дословные размышления» - это новое черное. Верно, что «слово — это плоть»? Но, в противовес ему, пусть будет и немного юмора.
Андрей углубился в её слова, словно пытаясь выудить скрытый смысл, и вдруг вспомнил о старом крылатом выражении: «Смех — это краткое соглашение с миром».
— Зинаида, а вы не предполагали, что, возможно, смех — это просто способ пережить ужас реальности? Или, может быть, просто форма протеста?
Она закатила глаза, а затем фыркнула:
— Ну вот вы опять. Давайте будем честными: ваш протест заранее предрешен, как и вся недопустимость понимания. Мы же писатели, а не квартиранты мира!
Андрей не смог сдержать усмешки:
— Согласен. Но что, если я скажу, что, несмотря на все литературу и поэзию, вы, Зинаида, хуже всего подходите для стрельбы в мишени рационализма?
— О, это даже дразнит! Но поймите, давайте лучше поговорим о жизни, о том кипении, что бурлит в нас — или хотя бы о том, как я мечтаю похитить ваш «досуг», чтобы создать шедевр!
В этот момент к их столу подошел официант с подносом, на котором стоял дымящийся кофе и круассан, как будто он был выставлен на суд.
— Обслуживание так же быстрое, как вдохновение у поэта, — заметила Зинаида, указывая на официанта.
— Быть может, он философ — когда кофе околдовывает, строки сами себя пишут? — Andre произнес это с такой серьёзной интонацией, что Зинаида рассмеялась.
После того, как кофе был выпит, а круассан, оставшись неповрежденным, стал главной темой их беседы, Андрей и Зинаида начали обсуждать всё на свете — от высоких смыслов до ежедневной рутины.
— Знаете, — сказал Андрей, — иногда мне кажется, что мы все — просто персонажи в романе, и не знаю, что мы делаем вместе. Я все пытаюсь разгадать ключ к вашему шедевру.
— И вам это удастся, — загадочно улыбнулась Зинаида. — Ведь у каждого писателя есть свои тайны. Но помните, в каждой тайне зреет ирония.
По мере того как вечер медленно переходил в ночь, их разговор становился всё глубже, но в нем не угасал и игривый дух. Сена продолжала плескаться у ног, как будто шептала тайны старого Парижа, а два страстных писателя держали в своих руках будущее литературы, даже если их слова иногда казались не более чем игрой в тени.
Как бы ни был запутан мир, в этот момент они были просто двумя творцами, собирающими мозаики из слов и эмоций, придавая смыслы тому, что, казалось, их вообще не имело. И, возможно, именно в этом и было главное — удачно перетасовать карты убирая фальшивку в сторону.