Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье
Осип Мандельштам
Если существует Бог поэзии, то Мандельштам - его гонец.
Марина Цветаева
Когда я читаю стихи Мандельштама, то погружаюсь в другой мир. Это мир необычных связей слов, за которыми я вижу какой-то странный мир, и еще, и еще... И каждый раз погружаясь в его творения, я обнаруживаю какие-то новые связи явлений, какие-то другие ассоциации возникают на месте знакомых. Его стихи метафизичны. У поэта необычный подход к жизни, он как бы пропускает промежуточные этапы, заставляя нас додумывать, "дочувствовать" самим. Это очень трудно, но и невероятно увлекательно, потому что ты прыгаешь через свои возможности, ты даже надрываешься, откладываешь стихотворение, но потом возвращаешься и ... мучишься дальше, открывая глубины чувств и мыслей. Твои чувства просят объяснений, ты включаешь мозги, а они отказываются сразу объяснять. Но ты продолжаешь увлекательное путешествие в это странное и такое долгожданное пространство. Ты чувствуешь, что этот мир в тебе жил, только ты ленился приоткрывать в него дверцу. А поэт не побоялся и доказал, что мир многослоен, "многодонен", что там живет много смыслов и сложных чувств. Эмоции есть у всех живых существ на земле, а вот сложные чувства бывают только у человека: ласковая нежность, горькое разочарование, светлая радость, слепая ярость и другие. Да, это часто выражается в метафорах, ассоциациях. Мир Мандельштама полон ими... Но это не просто эмоциональные метафоры и ассоциации: за ними кроется Откровение. Человек сможет его понять, если включит все силы своей души и интеллекта. Почему у Мандельштама "томное окно", "милый ил", "притворная нежность", "надменная скука"? Все эти эпитеты взяты из раннего стихотворения "В огромном омуте прозрачно и темно...". На 12 строчках такая концентрация эмоциональной энергии поэта! Слово "энергия" в переводе с древнегреческого языка буквально значит "в тебе работа". Какая это работа: умственная, душевная, духовная? Эта работа непознаваема нами - обыкновенными людьми. Мандельштам нарушал законы стихосложения: у него странные ритмы, рифмы, неологизмы, окказионализмы, эллипсисы, перифразы и т. д. И вся эта странность раздражает и околдовывает! Его причудливый синтаксис, метафоры, произвольная постановка в один ряд слов и понятий, которые никто не решился бы поставить рядом, – все это кажется… поэтическим бредом.
У Мандельштама, как считает О. Лекманов, радикальное, максималистское мышление; причем Мандельштам может себе противоречить в одной строке ("...Я ночи друг и дня застрельщик..." в "Грифельной оде"). А Сергей Аверинцев говорит о Мандельштаме как о "виртуозе противоречий".
О. Лекманов, который создал книгу о Мандельштаме в серии "ЖЗЛ", пишет: "Мандельштама сопровождает постоянное ощущение на грани жизни и смерти". Художественный мир, созданный Мандельштамом, сюрреалистичен. Реальное и нереальное сочетаются в нем так причудливо, что можно утверждать: перед нами не столько город, сколько картина города, рожденная смятенным воображением лирического героя.
Стихи Мандельштама не пересказываются прозой, как стихи многих других поэтов. Денис Драгунский писал: "Помните, еще Твардовский возмущался, что 15 раз читал мандельштамовское стихотворение «За Паганини длиннопалым бегут цыганскою гурьбой» – и ничего не понял. Это лишний раз показывает прозаический настрой Твардовского. Ведь настоящая поэзия — это не та поэзия, где рифма и ритм являются просто запоминалкой, чтобы потом было легче запомнить и пересказать, как в эпоху устного народного творчества".
Есть геометрия Эвклида, а есть геометрия Лобачевского: поэзия Мандельштама (особенно позднего) такая, где сходятся параллельные прямые.
В поэтике позднего Мандельштама происходит все большее усложнение, что, конечно же, постепенно сужало круг потенциальных читателей; тем не менее он не шел на потребу массовости. Он буквально кричал: "Читателя! Советчика! Врача! / На лестнице колючей разговора б!". Что было крайне злободневно в Воронеже, где он жил в ссылке за стихотворение "Мы живем, под собою не чуя страны..." Жил почти в крайней бедности, в болезнях, в отчаянии.
Его жизнь была мученической: бездомность, безбытность, почти нищета, постоянные переезды, непонимание читателей, травля коллег-писателей, попытки самоубийства, страшные отношения с властью, самоубийственное стихотворение "Мы живем, под собою не чуя страны...", из-за него два ареста, последний арест 2 мая 1938 года закончился катастрофой: Осип Эмильевич умер от истощения 27 декабря 1938 года в лагерном пункте «Вторая речка» близ Владивостока. "На земле нет могилы Осипа Мандельштама. Есть лишь где-то котлован, куда в беспорядке сброшены тела замученных людей; среди них, по-видимому, лежит и Поэт — так его звали в лагере. Смерть Мандельштама — "с гурьбой и гуртом", со своим народом — к бессмертию его поэзии добавила бессмертие судьбы. Мандельштам-поэт стал мифом, а его творческая биография – одним из центральных историко-культурных символов XX века, воплощением искусства, противостоящего тирании, умерщвленного физически, но победившего духовно, вопреки всему воскресающего в чудом сохранившихся стихах, романах, картинах, симфониях" (https://burido.ru/1050-tsitaty-mandelshtama). На Кунцевском кладбище Москвы около могилы Н. Я. Мандельштам установлен кенотаф (памятный камень) Осипа Эмильевича Мандельштама. Сюда привезена и захоронена земля, извлеченная из братской могилы лагеря "Вторая речка".
Почитайте рассказ Варлама Шаламова "Шерри-бренди" – о последнем дне жизни Поэта (Шаламов В.Т. Собрание сочинений в четырех томах. Т.1. - М.: Художественная литература, Вагриус, 1998. - С. 61- 66).
Чтобы разобраться, в чем искусство "стихостроения" Мандельштама, надо обратиться к его детству и юности. И еще нужно вспомнить о трагической эпохе первой трети XX века, ибо, как точно подметил Иосиф Бродский, главная тема поэзии Мандельштама – это «тема времени».
Пришел в этот мир Осип Мандельштам 14 января (по новому стилю) 1891 года в Варшаве в семье кожевенных дел мастера Эмиля-Хацкеля Мандельштама (фамилия по-немецки значит "миндальный ствол") и его жены Флоры, в девичестве Вербловской. В справочных изданиях до 2018 года писали, что это событие произошло 15 января. По словам главы Мандельштамовского общества ВШЭ Павла Нерлера, дата была уточнена, причем, совсем случайно. Кстати, в метрике в скобках было записано и второе имя по-польски Йозеф.
«Речь отца и речь матери — не слиянием ли этих двух питается всю долгую жизнь наш язык?..». Мальчик вырос в специфической языковой среде, в ситуации многоязычия: вокруг него звучал немецкий, польский, русский, идиш, иврит. "Мешанина языков определила его отстраненное отношение к русскому языку. Будучи одним из лучших его носителей, он в чем-то видел его как иностранец, он мог отметить то, чего мы по привычке не замечаем, на что у нас не хватает языковой компетенции. На мой взгляд, в своем языкотворчестве Мандельштам сопоставим только с фигурой Хлебникова", –отметил Федор Успенский, доктор филологических наук, заместитель директора Института славяноведения РАН (http://gefter.ru/archive/13337Осип Мандельштам: чужие языки в стихии русского). У Ф. Успенского вышел в свет сборник статей о языке и поэтике О. Э. Мандельштама «Соподчиненность порыва и текста», где он подробно объясняет особенности стихотворчества поэта.
Семья Мандельштамов вскоре после рождения сына переехала в Павловск, а буквально через год в Санкт-Петербург. Мальчик с детства прочувствовал, что такое атмосфера недружной семьи. Мама, как вспоминал Осип Эмильевич, хорошо говорила по-русски и любила читать: в доме был большой книжный шкаф, где на верхней полке были книги, подаренные ей за хорошую учебу в гимназии; это была русская классика. Ниже стояли философские, художественные и религиозные книги отца на немецком языке. Отец до конца своих дней предпочитал говорить по-немецки, по-русски он говорил с акцентом. В книге "Египетская марка" – в части "Шум времени" – Мандельштам рассказывает об этом книжном шкафе: "Эта странная маленькая библиотека, как геологическое напластование, не случайно отлагалась десятки лет. Отцовское и материнское в ней не смешивалось, а существовало розно, и, в разрезе своем, этот шкапчик был историей напряжения целого рода и прививки к нему чужой крови". Уже по этому описанию понятно, что и проза поэта очень необычна и сложна для понимания. "Чужая кровь" – материнская: она была учительницей музыки, и в семье кожевенника, конечно, ей было неуютно. В семье Осип был старший, потом родились Александр (который часто выручал брата и у которого Осип Эмильевич подолгу живал в Москве в Старосадском переулке, д.10) и Евгений, проживший всю жизнь в Петербурге-Ленинграде. В семье 18 лет жила русская няня. Мама учила детей музыке и приучила Осипа к посещению симфонических концертов. "Шум времени" начинается с главы "Музыка в Павловске" (семья Мандельштамов некоторое время круглогодично жила в Павловске): "В середине девяностых годов в Павловск, как в некий Элизий, стремился весь Петербург. Свистки паровозов и железнодорожные звонки мешались с патриотической какофонией увертюры двенадцатого года Чайковского, и особенный запах стоял в огромном вокзале, где царили Чайковский и Рубинштейн". Кстати, с середины 90-х гг. XIX века (Осипу было едва пять лет!) Чайковский стал самым любимым композитором Мандельштама. По этому прозаическому отрывку уже видно, что нам приходится додумывать лакуны смысла: вокзал и музыка, свистки паровозов и патриотическая какофония?
В дом Мандельштамов приглашались домашние учителя: "Ко мне нанимали стольких француженок, что все их черты перепутались и слились в одно портретное пятно". Яркий образ: "портретное пятно"!
В сентябре 1899 года Осипа отдали в знаменитое Тенишевское коммерческое училище, где он проучился семь лет. В этом учебном заведении обращали внимание на живые языки и естественные предметы (физику, химию, физиологию, геологию), а также коммерческие дисциплины: бухгалтерию, экономику, товароведение. Набоков, учившийся позднее, жаловался на то, что они отнимали драгоценное время у классических гуманитарных дисциплин.
В книге "Шум времени" Мандельштам вспоминает своих товарищей по училищу: "А все-таки в Тенишевском были хорошие мальчики. Из того же мяса, из той же кости, что дети на портретах Серова. Маленькие аскеты, монахи в детском своем монастыре, где в тетрадках, приборах, стеклянных колбочках и немецких книжках больше духовности и внутреннего строя, чем в жизни взрослых". Какая чуткая добрая душа его на этими отрывками чувствуется!
В Тенишевском училище преподавал литературу Владимир Васильевич Гиппиус – поэт, литературовед, критик. Он заметил поэтический талант Мандельштама. Вот что писал о Гиппиусе Осип Эмильевич в "Египетской марке": "... учитель словесности, преподававший детям вместо литературы гораздо более интересную науку – литературную злость... У него было звериное отношение к литературе, как единственному источнику животного тепла. Он грелся о литературу, терся о нее шерстью, рыжей щетиной волос и небритых щек. Он был Ромулом, ненавидящим свою волчицу, и, ненавидя, учил любить ее". Оригинальное отношение преподавателя к литературе не могло не разбудить творческий огонь в Мандельштаме! Именно В. В. Гиппиус показал юношеские стихи своей родственнице Зинаиде Гиппиус – известной поэтессе Серебряного века. И она посодействовала их публикации.
Любовь к учителю и необыкновенное остроумие звучат в словах Осипа Эмильевича о преподавателе.
После окончания училища он хотел поступить в Петербургский университет, но, увы, процентная норма на евреев не позволила это сделать. И тогда семья отправила его учиться за границу: в 1908—1910 годы Мандельштам учился в Сорбонне, а затем в Гейдельбергском университете. В Сорбонне посещал лекции А. Бергсона и Ж. Бедье. Познакомился с Николаем Гумилёвым, увлёкся французской поэзией: старофранцузским эпосом, Франсуа Вийоном, Бодлером и Верленом.
В промежутках между зарубежными поездками бывал в Петербурге, где посещал лекции по стихосложению на «башне» у Вячеслава Иванова.
К 1911 году семья начала разоряться, и обучение в Европе стало невозможным. Для того чтобы обойти квоту на иудеев при поступлении в Петербургский университет, Мандельштам крестился у методистского пастора в Выборге и потому был принят в 1911 г. на романо-германское отделение филологического факультета Петербургского университета.
А еще в его поэтическом становлении большую роль сыграл город Петербург - Ленинград. Любовь к нему и его фантасмагорию Мандельштам пронес сквозь всю жизнь. Стихи, посвященные зловещему чуду Петербурга - Ленинграда, сейчас звучат в песнях: " Я вернулся в мой город, знакомый до слёз, / До прожилок, до детских припухлых желёз. / Ты вернулся сюда – так глотай же скорей / Рыбий жир ленинградских речных фонарей! / Узнавай же скорее декабрьский денёк, / Где к зловещему дёгтю подмешан желток. / Петербург! Я ещё не хочу умирать! / У тебя телефонов моих номера./Петербург! У меня ещё есть адреса́, / По которым найду мертвецов голоса́. / Я на лестнице чёрной живу, и в висок / Ударяет мне вырванный с мясом звонок, / И всю ночь напролёт жду гостей дорогих, / Шевеля кандалами цепочек дверных..."
Он был искренне убежден в том, что национальность поэта – его язык (это перефразировка в афоризм мысли Артура Когена), потому вполне искренне и справедливо считал себя русским поэтом! Но этот русский поэт вместил в себя великие достижения западной культуры... Получил мощное образование, знал в совершенстве немецкий и французский языки (переводил со старофранцузского), выучил самостоятельно итальянский, чтобы читать в подлиннике "Божественную комедию" Данте, немного знал иврит и идиш. Любой иностранный язык – это другая картина мира.
Вот его стихотворение о соборе Парижской Богоматери ("Notre Dame") из первой его книги «Камень» (1913), которое можно считать программным:
Где римский судия судил чужой народ,
Стоит базилика, – и, радостный и первый,
Как некогда Адам, распластывая нервы,
Играет мышцами крестовый легкий свод.
Но выдает себя снаружи тайный план:
Здесь позаботилась подпружных арок сила,
Чтоб масса грузная стены не сокрушила,
И свода дерзкого бездействует таран.
Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть,
Египетская мощь и христианства робость,
С тростинкой рядом – дуб, и всюду царь – отвес.
Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,
Я изучал твои чудовищные ребра,
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам.
Из всех искусств, кроме поэзии, он больше всего ценил архитектуру и музыку. Поэзию сравнивал с ними, а стихотворение – с готическим собором. Мандельштам считал необходимым стихи «строить», тщательно возводя здание каждого стихотворения. Это фундаментальное свойство его поэтики - строить - вытекает из того, что русский язык он выстрадал, "выстроил" на каком-то другом уровне, нежели носители языка с младенчества. Поскольку Мандельштам был акмеистом, то он считал, что слову надо вернуть материальную первозданность.
Человека (а уж поэта тем более!) "строит" не только детство и образование, но и дружба, и любовь. Мандельштам дружил со многими поэтами Серебряного века (с Цветаевой - была у них недолгая любовь, именно Цветаева открыла Москву Осипу Эмильевичу; и с Гумилевым, и с Ахматовой, и с Пастернаком и с другими), с Виктором Шкловским, ученым-биологом В. Кузиным - всех не перечислить! Они помогали выживать поэту: посылали деньги, еду, одежду, приезжали, чтобы пообщаться. А еще у Мандельштама была главная женщина в жизни, его верная, беззаветная, самоотверженная, мужественная Надежда Яковлевна (урожденная Хазина), с которой они познакомились в Киеве 1 мая 1919 года и прожили вместе 19 лет (правда, брак их был зарегистрирован через полтора года после знакомства), а потом 42 года была его вдовой. Надежда Яковлевна билась с советской властью за сохранение наследия Мандельштама: заучивала и повторяла его произведения (переписывала их и отдавала знакомым, чтобы берегли), хранила листы в кастрюлях, ботах, постоянно переезжала из одного города в другой, чтобы ее не арестовали и не смогли отобрать архив. Сейчас архив Мандельштама хранится в Принстонском университете (США). Написала две книги о жизни и стихах Осипа Эмильевича: "Воспоминания", "Вторая книга". Бродский сравнил два тома её воспоминаний с «Судным днём на Земле для её века и для литературы её века».
Споры о значении и объективности работ Надежды Мандельштам начались сразу же после их выхода в свет. Многие из тех, кто знал семью Мандельштамов лично, раскололись на два враждебных лагеря. Одни защищали право Н. Я. Мандельштам на суд не только эпохи, но и конкретных людей, другие обвиняли вдову поэта в сведении счётов с современниками, клевете и искажении действительности (особенно это касалось «Второй книги»). На Западе мемуары Мандельштам получили широкий резонанс. Как «Воспоминания», так и «Вторая книга» были изданы во многих государствах, а сами работы стали рассматриваться как важный источник по сталинскому времени. И в некоторых странах из-за того, что поэта невозможно перевести адекватно на другой язык, мемуары Надежды Яковлевны ставили выше произведений Мандельштама.
Кстати, за рубежом именно Мандельштам, а не Пушкин считается одним из самых переводимых и оттого известных русских поэтов.
Чтобы понять, какая это была большая и беззаветная любовь, приводим отрывок из письма Надежды Яковлевны, которое она написала в никуда после ареста мужа в 1938 году: «Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство. Может, ты вернешься, а меня уже не будет. Тогда это будет последняя память.
Осюша – наша детская с тобой жизнь – какое это было счастье! Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?
Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем? И последняя зима в Воронеже, наша счастливая нищета и стихи. Мы как слепые щенята тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячечная голова, и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье — и как мы всегда знали, что именно это счастье.
Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному — одной. Для нас ли — неразлучных — эта участь? Мы ли — щенята, дети — ты ли — ангел — ее заслужил?"
Они много скитались по стране. И вот, когда они были в Тифлисе в гостях у грузинских поэтов (Мандельштам много занимался переводами, чтобы прокормиться), он в день рождения Надежды Яковлевны написал стихотворение, у которого было домашнее название "Щелкунчик":
Куда как страшно нам с тобой,
Товарищ большеротый мой!
Ох, как крошится наш табак,
Щелкунчик, дружок, дурак!
А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом…
Да, видно, нельзя никак.
1930 г.
Обращено стихотворение к Н. Мандельштам не случайно, и оно значит намного больше, чем простое поэтическое посвящение или обращение. Щелкунчик – это внешний "портрет" Надежды Яковлевны, верного друга, "дружка", "большеротика", "птенчика", "воробышка с перчаточками"... Эти и другие ключевые, опорные в стихотворении "Куда как страшно нам с тобой..." слова мы встречаем в письмах О. Мандельштама к Надежде Яковлевне в Ялту 1926 года: "Не плачь, ласточка, не плачь, желтенький мой птенчик"; "Родной мой птенец, Надик миленький!" И лексика, и тон, и пронзительное нежно-трагическое чувство прорастают из писем поэта в его стихи, и чисто эмоционально "куда как страшно нам с тобой..." воспринимается как афористическая, образная формула их общей судьбы.
В памятниках, посвященных Мандельштаму подчеркивается его сходство с птицей.
Все, кто оставил описание внешнего облика Осипа Эмильевича, говорят о его хрупкости, незащищенности, неприкаянности.
А ведь этот, казалось бы, робкий, боязливый человек не побоялся разорвать расстрельные списки, который держал в руках Яков Блюмкин и который хвастался тем, что он может в любой момент "пустить людей, отмеченных в этих списках, в расход", т.е. расстрелять. Не побоялся дать пощечину всемогущему графу советской литературы Алексею Толстому за то, что он посмел оскорбить жену Надежду Яковлевну.
И, самое главное, не побоялся написать в ноябре 1933 года и прочитать для десятка человек стихотворение о Сталине "Мы живем, под собою не чуя страны...":
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются глазища
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, кует за указом указ –
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него – то малина
И широкая грудь осетина.
Это стихотворение совсем не в стиле Мандельштама: оно слишком прямолинейное, в лоб. В нем желчи больше, чем поэзии. Оно скорее памфлет, антиода. Причем, в последних двух стихах есть речевая ошибка: сопоставлять притон преступников ("малину") с широкой грудью осетина для Мандельштама с его эрудицией и чувством языка не характерно. Впрочем, Осип Эмильевич адресовал это произведение для широких масс, совсем не подкованных в изысках поэтического искусства. Чем проще, тем вернее.
Но это прямолинейное обвинение приобрело мощную силу художественного обобщения, и было воспринято редкими слушателями "со смешанным чувством потрясения, искреннего удивления и чисто животного страха. Те, кому Мандельштам читал свое стихотворение, смотрели на него, как на покойника, и думали только об одном – как бы побыстрее унести от него ноги, забиться в свою конуру и тут же вытравить из памяти то, что только что слышал" (https://history.wikireading.ru/407921).
И сам Осип Эмильевич, наверное, боялся: ведь он порвал первый автограф, прочитав жене.
Казалось бы, Сталин, которого поэт представил в таком гротескно-сатирическом виде и которому, конечно же, донесли на поэта, должен быть жестко отреагировать. Но реакция была не такой, как ждали. Почему Сталин не расправился с поэтом сразу же? Сталин позвонил Пастернаку и спросил его, мастер ли Мандельштам?
Только в 1934 году Мандельштам был арестован и сослан в Чердынь. Благодаря ходатайству друзей-литераторов наказание смягчили на поселение в Воронеже.
Много есть предположений, почему Сталин так странно повел себя в отношении Мандельштама. Об этом можно прочитать в Интернете.
Кажется, что одна версия наиболее правдоподобна. Недаром вождь спрашивал о мастерстве Мандельштама: Сталин, как известно, учился сначала в Горийском духовном училище, а затем в Тбилисской духовной семинарии, сам писал стихи (и сейчас в Грузии школьники заучивают его стихи). И считал, что поэт сродни магу, мастеру, которому открывается иное видение мира, даже будущее. Поэтому он так сформулировал вопрос Пастернаку. И решил подождать, что еще напишет Мандельштам.
А Мандельштам в Воронеже создал "Оду Сталину". Причем, если памфлет "Мы живем, под собою не чуя страны..." состоит из 16 стихов, то его восхваление состояло из 84 стихов (7 строф по 12 стихов). Надежда Яковлевна вспоминала, что Мандельштам изменил всем своим привычкам. Обыкновенно он сочинял в уме, шевеля губами и расхаживая, и только под самый конец брал карандаш и записывал или же диктовал. На этот раз он сел за стол, разложил бумагу, карандаши и стал сочинять, как будто чертить, но это было не "строительство готического храма" (вспомните "Notre Dame"), а вымученный опус ((http://rushist.com/index.php/literary-articles/4050-mandelshtam-oda-stalinu-analiz).
После знакомства Сталина с "Одой" и последовал указ о втором аресте поэта.
Как-то Надежда Яковлевна в разговоре с Осипом Эмильевичем сказала, что у в СССР поэзию не жалуют. На что Мандельштам ответил: "Чего ты жалуешься, поэзию уважают только у нас — за неё убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают..." (https://burido.ru/1050-tsitaty-mandelshtama)
Список использованной литературы
Мандельштам О. Э. Собрание сочинений в четырех томах. Под редакцией Г. П. Струве и Б.А. Филиппова. Москва. "Терра" – Terra". 1991.
Бродский И. А. Меньше единицы. Избранные эссе. М., 1999.
Кузин Б. С. Воспоминания. Произведения. Переписка. Надежда Мандельштам. 192 письма к Б. С. Кузину. СПб., 1999.
Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М., 1999.
Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М., 1999.
http://books.vremya.ru/main/4440-igor-volgin-o-zvukah-liry-i-truby-akustike-veka-i-poeticheskih-kodah.html
http://gefter.ru/archive/13337Осип Мандельштам: чужие языки в стихии русского
Шаламов В.Т. Собрание сочинений в четырех томах. Т.1. - М.: Художественная литература, Вагриус, 1998. - С. 61- 66
https://burido.ru/1050-tsitaty-mandelshtama