I
С рождения человек – существо выбирающие. Необходимость выбора создаёт тревогу, которая устраняется лишь с его осуществлением. Чтобы получить основание для существования выбор должен быть сделан. Но существование человека ограничено, а значит любой выбор потенциально приводит к предельной ситуации, когда опора под выбирающим исчезает. Вне зависимости от наших желаний, жизнь не потечёт вспять, а зияющая пропасть небытия не превратится в равнину обыденности. Любое основание это не только опора, но и оковы, которые в нужный момент, конечный момент нашего пути, воспрепятствуют сделать шаг в сторону. Не жизнь выбирает за нас, если мы отказываемся от выбора, но наш собственный выбор, сделанный ранее. Груз привязанный к ногам в какой-то мере помогает не дышать, увлекая преступника на дно водной бездны. Эта необратимость перед лицом ничто, перед присутствием всеобъемлющего абсолюта, она пронизывает всё человеческое существование стрелою трепета и неизбежности. Уже родившись мы чувствуем неотвратимость конца. Каждый наш шаг, каждая мысль и чувство образуют нить, связывающую рождение со смертью, это и есть сущность выбора, alias, сущность человека. Способность к предвосхищению позволила homo sapiens подняться над царством природы, но sapiens теперь значит выбирающий, трепещущий перед лицом ничто, задыхающийся от свободы.
II
Хайдеггер призывает вернуться к истоку, вспомнить утерянный дом нашей души. В сияющем мраке Единого возвышаются его священные стены, но какая леденящая дрожь охватывает всё наше существо, когда мы смотрим в сторону востока, когда солнце ещё не взошло, а холмы и озера покрыты мраком. В нашем новом доме мир и покой, кто захочет выйти во тьму внешнюю от теплого очага, возле которого столь приятно с томными вздохами придаваться сокровенным мечтам и приятным воспоминаниям. Разве сень ангельских крыл обещает нам утраченное пристанище? Так ли хотят ангелы осенять нас? Мы подобны творцу, но не во всём – в этом и состоит несовершенство человека. Мы лишь рябь на глади вечности, эфемерное отражение Божества. И Он трепетал в Гефсиманском саду пред лицом Отца своего, моля пронести мимо чашу, и мы трепещем всю свою жизнь, а небо по-прежнему молчит. Мы любим, мы благоговеем перед Ним, а небо молчит, мы ненавидим и трепещем, а небо молчит и смотрит ожидающим взглядом. В молчании этом выбирающая тварь тонет и задыхается. Просил ли человек свободу, так ли нужна нам пресловутая воля и способность выбирать.
III
Человек подобен демиургу. В хаосе релятивизма каждый из нас способен создать свой собственный и уникальный мир, но способны ли мы выдержать бремя этого мира. Не потому ли и Он оставил свое творение на седьмой день. Предоставив нам свободу выбора Бог лишил себя власти над нами. С этих пор свобода – единственный неотъемлемый атрибут человека. Творец может лишить тварь жизни или разума, уничтожить всё что ей важно и дорого, но не лишить её свободы. Но мы страшимся этой свободы, мы как иудейские первосвященники требуем и ждём знамений, которые позволят нам выбирать без сомнений и трепета. Мы всем сердцем хотим укрыться в объятиях любящего и сильного Отца, жить в тени всемогущего и всезнающего Божества – нашего персонального спасителя. Но персональный спаситель справедливо требует персонального выбора, а выбор сопряжён с уничтожающим страхом. Мы страшимся его с тех самых пор, когда были изгнаны из райских кущ за свой выбор, выбор, который стал возможным благодаря свободе, которую вручил нам Создатель.
IV
Ребенок, оставленный во тьме, плачет и зовёт родителя. Мы низвергнуты и лишены Его света, погружены во тьму мира и оставлены в ней, но нас ещё и призывают идти. Павел учит нас жить согласно вере, а виденью. Не отказ ли вера от свободы? Соблюдение заповедей снимает проблему выбора, всеохватывающая вера уничтожает тревогу, вызываемую свободой. Но приближаемся ли мы верою к Нему, нужно ли это приближение кому-то кроме нас самих, ждут ли нас дома или светильник угас, а двери заперты на засов.
V
Мир лежит во зле. Но результат ли свободы это зло. Если Бог обладает свободой, то злом она быть не может. Выходит, что источник зла не свобода, а наше несовершенство, реализуемое посредством этой свободы. С другой стороны, как уже было сказано, дав нам свободу Он перестал быть всесильным, а значит не свободен в уничтожении зла, кроме как уничтожением собственного творения. Но будет ли добром уничтожение собственных чад. Зачем в таком случае было создавать человека свободным? Разве из невозможности предвидеть результат, но ведь Он всезнающ и всевидящ. Тысячи теодицей, так много, что хватило бы укрыть всю землю, пропитанную кровью человека, а ответа по-прежнему нет.
VI
Человеческий разум проецирует на Творца не только антропоморфные черты, но и неполноценность своей природы. Мы сперва создаём бога с ограничениями, присущими нам самим, а затем уходим в отрицание настолько сильное, что нами же присвоенные недостатки для нас становятся априорно невоспринимаемыми и непостижимыми. Но не Бог допускает зло в мир, не из-за Него мир утопает в крови и ненависти. В ответе за всё лишь мы, увязшие в грехах и пороках. И Отца небесного мы непременно хотим видеть в одеянии собственных недостатков. Но сам вопрос о соотношении зла с Богом низводит высшее на уровень человека. С чего возомнили мы, что к Всевышнему применимы такие исключительно антропологические категории как добро и зло, свобода и ответственность, категория вины. Люди настолько обезумели, что решили оправдывать Бога. Но лишь себя они пытаются оправдать, лишь своё духовное несовершенство, разросшееся выражение собственной слабости и ограниченности. У Бога не может быть потребности ни в наших оправданиях, ни в нашем суде, в нашей вере Он нуждается не более, нежели мы нуждаемся в вере мотылька, летящего на зажжённую нами лампаду. Наш эгоцентризм настолько сужает разум, что мы категорически отказываемся принять абсолютную непостижимость божественного.
VII
Мы сообщаем себе природу, подобную божественной, мы – образ и подобие. Мы наделяем божество всеми качествами, которые желали бы больше всего для себя. Так Бог становится всесильным, всезнающим и бессмертным, всепрощающим и справедливым. Кто и по какому праву посчитал допустимым характеризовать Его в категориях нашего примитивного разума, переносить на него наши эстетические и этические атрибуты. Тысячи лет наши праотцы свято верили, что Ему необходима кровь быков и овец, жертвы и возлияния. Иудеи пошли ещё дальше, только этот народ счёл возможным вступать с Богом в заветы и принимать от него обетования, только они закрепили Всевышнего за своим жестоким и ревнивым народом, восприняв Его таким же жестоким ревнителем. Моисей узрел, а Израиль и вовсе вступил с Ним в борьбу, с Ним, стоящим выше вселенной в своём абсолюте, одного бытия которого достаточно, чтобы изничтожить вселенную в точку. Но Божественное было чуждо иудеям не менее чем всему человечеству.
VIII
Люди стали задаваться вопросом о происхождении зла с самого своего появления. Погрязнув в сонме бесчисленных попыток быть праведными, мы, вместо признания и принятия своей неспособности, принялись искать причину в ином. У первых зло лежит в материи, у вторых – в Едином, у третьих зло исходит от вечного и непримиримого врага рода человеческого, у четвёртых – в деяниях предков et cetera. Но никто из них не взглянул на свои руки, приводимые в движение сплетением жёстких и упругих сухожилий, таких же жёстких как и наши души. С этих рук стекает кровь, и все подземные воды, все слезы мира, никакие доводы разума не в силах отмыть эту кровь. Мы пропитаны кровью ближних, только так мы ощущаем себя богами.