Был поздний вечер. Высоко в небе висела полная луна. В ее свете тысячами огоньков искрился свежевыпавший снег. Довольствуясь покоем, блестели ледяные фигуры на пришкольном участке. За оградой палисадника притихли дома частного сектора. Придавленные белыми шапками, они походили на синнабоны на подносе пекаря или пасхальные куличи. А некоторые и вовсе можно было принять за сугробы. В этот час только в одном кабинете школы горел свет. Из лишенной окон глухой комнаты через приоткрытую дверь падало сияние лампочки и узкой дорожкой бежало по лакированному полу волейбольной площадки. В этом небольшом квадратном помещении, кармашком пристроенном к спортзалу, находился кабинет учителя физкультуры. Внутри за шахматным столом сидели двое, и со стороны могло показаться, что они играют партию. Кучерявый физрук откинулся в кресле с потертыми подлокотниками, будто давно сделал свой ход и теперь ждал ответных действий. Седоусый ночной сторож, сложив локти на столешнице и глядя на доску, вытянулся на стуле, как если бы обдумывал замысел соперника. Но эти двое не играли. Между ними на столе, окруженная массивными резными пешками, слонами, конями и башнями, возвышалась фигура, ростом своим и содержанием куда более значительная, – бутылка водки, на треть уже распитая. – Похож, – пробормотал сторож и поднес фотографию ближе к глазам, при этом чуть откинул голову назад и влево. На снимке был изображен крепкий курчавый юноша лет семнадцати. Красный, с надутыми от натуги щеками, он сидел под штангой придавленный ею к помосту. От вспышки глаза тяжелоатлета горели, как у Терминатора или вампира. – Сколько здесь веса? – Сто семьдесят. Сторож крякнул и перевернул фотографию. На обратной стороне кривым почерком было написано: “Чемпионат Европы, Афины”. Ниже стояла дата. – Это сколько лет прошло… Больше тридцати уже? – Да, Толя, было дело, – улыбнулся физрук. – А почему бросил? Борис Николаич? – Кто знает. Сам сказал: треть века прошло, считай, полжизни. А для кого-то и целая жизнь. Сейчас и не вспомнить, от чего конкретно. Думаю, от всего сразу. Наверное, мне казалось, пока я днями напролет торчу в спортзале, юность проходит мимо, и я каждую минуту пропускаю что-то интересное, чего больше никогда не повторится. Я, знаешь, ни разу особо и не задумывался над причинами, и виноватых не искал. Хотя мог бы. Но зачем? Что было, то было. Разлей-ка, будь добр. Анатолий Саныч послушно наполнил рюмки. Собутыльники тихонько чокнулись и выпили залпом. Закусили ржаным хлебом с колбасой и солеными огурцами. Сторож вновь принялся перебирать и рассматривать фотографии, стопкой лежащие на столе. Остановился на одной. – А это кто? – спросил, протягивая снимок. Борис Николаич, облизнув губы, всмотрелся в улыбчивые юные лица – свое и чужое. Задумался на секунду. – Костя. Он был моим другом и вечным соперником. – Почему? – В одной весовой категории выступали. То я его выигрывал, то он меня. Но он, конечно, чаще. – Местный? – Нет, южанин. Точно не помню откуда. – А сейчас он где? Общаетесь? – Нет. – Жизнь разметала, ясное дело, – со значением заметил сторож и вновь налил в рюмки. – А вы это, в интернете не пробовали искать? Моя вон всех подруг своих школьных в “Одноклассниках” нашла. Сидит теперь целыми днями, от экрана не отогнать… – Да че искать. Знаю я, где нынче Костя. Он там уже… Ну, получается, больше тридцати лет лежит. Выходит так. Анатолий Саныч замер на секунду, поднял стопку и выдохнул: – Помянем. Выпили не чокаясь. – Костя умер примерно через полгода с того дня, – Борис Николаич указал пальцем на фотографию, снял очки. Те, связанные толстым шнурком за заушники дужек, повисли на груди. Физрук устало протер глаза. – Жалко, – покачал головой Анатолий Саныч. – Пацан совсем. – Да. – А как это произошло? Несчастный случай? Борис Николаич ответил не сразу. – Можно и так сказать. Он достал сигарету из пачки – пачка лежала на тумбочке рядом с позолоченным кубком, чаша которого служила пепельницей, – и закурил. Глубоко затянувшись, выпустил облако дыма под потолок, в сторону висящих на стене медалей и пыльных трофеев, как попало расставленных на шифоньере. – Дело было в Алмате, – начал Борис Николаич рассказ. – Мы той весной готовились к чемпионату Европы среди юниоров в Афинах. Сборы подходили к концу, и нам уже было известно, кто полетит, а кто нет. В общем, тренера решили взять Костю. А раз мы с ним выступали в одной категории, то я оказался в пролете. – Так это же… – перебил сторож, показывая пальцем на кипу снимков. – Которое вот… – Да, да. Короче, лететь должен был Костя. И заслуженно. Помню, как он радовался. Места себе не мог найти. Ляжет, сядет, встанет, снова ляжет и все болтает без умолку. Говорит: открытку тебе куплю, Боря, фоток наделаю. Я сидел и улыбался, а у самого на душе тоскливо. Думал, почему не я. Я же пашу не меньше. Не пью, не гуляю. Чуть ли не ночую в спортзале. Но все равно проигрываю. А Костя, он не такой был. Он режим не любил. Ему нравились танцы, девчонки, пиво с водкой. У него получалось усидеть на двух стульях сразу – и чемпионаты брать, и успевать жить при этом. Я ему завидовал, одним словом. А кто бы нет? Борис Николаич кивнул на рюмки. Выпили. И тишина. Сторож заговорил первым. – Ну так и что с ним случилось-то? – До соревнований оставалось еще пару месяцев, поэтому тренера разрешили Косте поехать домой на недельку. Он хотел своих повидать, друзей, родителей, девушку. Заскучал на сборах. А мы с ним на спортбазе в одном номере жили. В общем-то, всегда так было. Я ведь, по сути, только с Костей и общался. Мы с ним с детства друг друга знали, лет с десяти на чемпионатах бодались. В тот самый день у него был поезд, после обеда отправление. Он с утра суетился, собирал вещи в сумку. Я лежал с простудой, смотрел телек, но ничего не видел и не слышал. Перед глазами все расплывалось. Не из-за болезни, правда. Не знаю, из-за обиды, наверное. Из-за мыслей. И на всей базе в тот час, кроме нас с Костей, никого не было. Все остальные пахали на тренировке. И вот лежу я, пялюсь в ящик. Костя там где-то с краю мельтешит. Болтает надоедливый, как комар, мол, за границей ни разу еще не был. Всю жизнь хотел, говорит, выбраться на волю, мир посмотреть. А я слушаю и в его мечтах узнаю свои собственные. Да и у кого из нас не было таких желаний? Что мы видели? Темные подъезды и грязный снег. Серость повсюду как заразная плесень. Выйдешь на улицу и сам покрываешься ею. А с годами на тебе уже корка нарастает, будто панцирь или ракушка. Ты тащишь ее за собой всю жизнь, и ни на что больше сил не хватает… В общем, Костя все болтал о своем счастье, а мне и без того тошно. Думаю, заткнулся бы ты уже, уехал бы поскорее. Потом он в туалет ушел, и пару минут его не было. А когда вернулся, у меня, помню, в голове мысль такая появилась, что если по малой нужде ходил, то слишком много времени прошло, а если по-большому – наоборот, мало. Сам не знаю, почему так подумал. Костя продолжил собирать вещи. Сел на корточки перед сумкой, хотел что-то положить в боковой карман и вдруг застыл. А затем упал на задницу. Ногой дернул, как от судороги. Я привстал, смотрю: у Кости лицо бледное, взгляд потерянный. “Ты в порядке? ” – спрашиваю. Он в ответ рукой махнул, поднялся на корточки. Но не прошло и пары секунд, как опять упал, только теперь на спину, и вытянулся во весь рост. Я вскочил с кровати, схватил с тумбочки ложку. Решил, у него припадок, и наклонился, чтобы вставить ее между зубов. Но челюсть Кости не была сведена, как у эпилептиков, и рот не исходил пеной. Он просто лежал, вытянувшись в струнку, будто его растягивали на дыбе, и быстро бледнел. Пальцы Кости скрючило, он хватал ими воздух, ноги елозили по полу, оставляя на линолеуме черные полосы. Я еще подумал не к случаю, что техничка увидит, ругаться будет. Костя тихонько мычал и со свистом втягивал воздух, а затем застыл с открытым ртом. Губы посинели, глаза закатились. По вискам текли слезы. Я выбежал в коридор, спустился по лестнице на первый этаж, выскочил на улицу. До спортзала было метров сто, не больше. Но на полпути я замедлил шаг и остановился. Мое сердце стучало так сильно, что я подумал, как бы мне самому не свалиться с приступом. Кто бы тогда полетел на чемпионат? Вернувшись на базу, я заперся в туалете на первом этаже и закурил. Я много думал, но не запомнил ни одной мысли. Забыл о них почти сразу же, будто они были дымом. А когда сигарета истлела, я поднялся на второй этаж, встал у двери комнаты и прислушался. Но ничего не услышал. Прошло пару минут, наверное, может, больше, и я отправился за врачом. На этот раз по-настоящему. Мы вошли в комнату вместе: я, он и старший тренер. Костя уже не двигался и не дышал. Он обмяк на полу с открытыми глазами, белый, как магнезия. Пока вызывали скорую, доктор принялся откачивать Костю. Честно говоря, я немного испугался, что у него получится. Но для этого было уже слишком поздно. Сторож сидел неподвижно, и физрук сам налил водку только себе одному. Свою рюмку Анатолий Саныч накрыл ладонью. – Я рассказал врачу все как было. Ну, почти все. Он засучил рукав спортивки на левом предплечье Кости. Над веной кровила свежая ранка. Отвел меня в туалет, порылся в мусорном ведре и нашел какую-то ампулу. Спрятал в карман и велел никому не говорить о том, что здесь случилось. Потом приехала скорая. На следующий день меня отвезли в больницу на медосмотр, но по сути это было больше похоже на допрос. Проверили вены везде, где можно, брали кровь и мочу на анализы. Спрашивали, с кем Костя общался, куда ходил, о чем говорил. Я сказал, что ничего не знаю, и это была правда. От меня отстали. Костю отправили домой и там похоронили. А летом я полетел вместо него в Афины на чемпионат Европы. На улице поднялась вьюга. Вой ветра был слышен через школьные стены, и порывы хлестали в высокие окна спортзала, как тетрис собранные из голубых стеклоблоков. Тихонько посвистывали сквозняки. – Знаешь, Толя, я тебе соврал. Я, на самом деле, хорошо помню, почему завязал со штангой. Но не скажу. Борис Николаич поднял рюмку и выпил.
Автор: Максим Ишаев Оригинальная публикация ВК.
