В разговорах о литературе есть устоявшееся выражение «мадленка Пруста». Его происхождение связано с романом Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» – книгой-размышлением об устройстве человеческой памяти и одним из самых длинных художественных текстов в мире. Кусочек печенья «мадлен» переносит прустовского героя в детство, вызывает в памяти образ мамы, а за ним – другие воспоминания: о тёте Леонии, о городе Комбре и всех его окрестностях… Словом, «мадленка Пруста» – это настоящая машина времени в литературе.
В романе Юрия Домбовского «Хранитель древностей» роль мадленки блестяще играет… деревянный ящик! Ну, не совсем обычный ящик, конечно, а стереоскоп – оптический прибор для просмотра изображений. В него помещались две фотографии с небольшим отличием между изображаемыми предметами – и картинка казалась наблюдателю объёмной.
Разглядывание фотографий в стереоскопах было очень популярным развлечением в России конца XIX века. После революции вместе с граммофонами, сервантами и плюшевыми абажурами стереоскоп записали в число мещанских радостей, недостойных украшать новый советский быт. Кроме того, он не выдержал конкуренции со своим младшим братом – бурно развивающимся кинематографом.
В «Хранителе древностей» действие происходит в Казахстане в середине 1930-х. Начинаются репресиии. Сотрудники НКВД активно ищут и находят внутренних врагов. В разговорную речь проникают выражения вроде «реакционный учёный», «разоблачённые за последнее время вредители» и «проявлять бдительность».
Археолог Зыбин, отправленный несколько лет назад в Алма-Аты в ссылку, разбирает архивы местного музея под самой крышей бывшего собора. В его кабинете-каморке хранится стереоскоп, который он откопал среди ящиков и черепков. В комплекте два набора фотографий. «Волшебное путешествие во все концы земного шара» и «сорок видов пикантных женщин» – виды женщин особенно любит под стакан зубровки рассматривать собутыльник-столяр.
Как-то в музее появляется новый сотрудник (тёмная лошадка, неясно, кто такой и чего от него ждать) – и вот, в первый же день Зыбин находит его у себя на пыльном чердаке, прильнувшим к этому самому стереоскопу.
«Что за чудак», – подумал я. Я хотел что-то сказать, но вдруг словно ветер подул на меня и прорвалась какая-то пелена. Я совершенно ясно вспомнил и будку на Чистых прудах, о которой он говорил, и точно такой же ящик с видами Египта и Индии, и другой ящик в углу, запретный и таинственный, от которого меня постоянно гнали (теперь-то я знаю почему), и жестяной силомер с русским богатырём Иваном Поддубным (румяные бицепсы и лихо закрученные усы), и электрический прибор со шнурами и блестящим металлическим цилиндром («Прошу попробовать. Полезно для здоровья»), и другой ящик – не то шарманку, не то музыкальную шкатулку. Когда в боковой прорез его опускали монетку, он играл несколько вальсов – это иголки цеплялись за иголки.
…
Благородные господа сюда не ходили. Чистые пруды были маленьким грязным прудишком. И бульвар этих господ тоже не устраивал – был заплёванный семечками и тесный. И оркестр был не по этим господам, и играл не то, что нужно было им по их учёности, и публика собиралась здесь совсем не та.
– А оркестр помните? – спросил я Корнилова и положил ему руку на плечо. – Как он играл «На сопках Манчьжурии», помните?
Он сразу же вскочил со стула.
– Как? – сказал он изумленно. – Чистые? Значит, вы тоже… - Он схватил меня за руку. Мы стояли и смотрели друг на друга. – Значит, и вы…
Тут у меня к глазам и горлу подступили слёзы, и я как-то ослаб и сел на стул. В это время отворилась дверь и вошёл директор.
Такой вот деревянный ящик с фотографиями.
А на стереоскоп с картинки можно посмотреть в Борисоглебском историко-художественном музее. Когда-то он принадлежал семье служащего Грязе-Царицынской железной дороги.
В моём телеграм-канале «Шорох» – ещё больше текстов о русской литературе.