Конечно, трудно найти более компрометирующее название для района, чем Вторчермет. Особенно, если там живет поэт. Что-то вторичное, мусорное, ненужное, да еще и отдаленное от центра. Сейчас каждое из этих обстоятельств отлично вписывается в легенду, которая создается вокруг поэта Бориса Рыжего, жившего в самом конце XX века в Свердловске в районе Вторчермет. И уже совсем скоро городской миф заменит скучную правду.
Каждому времени нужны герои. Они помогают понять и подчинить время, особенно ту мутную взвесь, которой стали 1990-е. Герои делают страшное нестрашным, а даже романтичным и значимым. Некрасивое приобретает черты своеобразного.
Выбор героя 1990-х сложен. Слишком много разочарований, стыдного, притягательного, но осуждаемого было в этом времени. И вот постепенно на Урале у «святых 1990-х», как называют их некоторые, появляется свой пророк. Поэт Борис Рыжий. Его авторитет на этом поприще признают еще далеко не все. Многие даже не знают, кто это? Но у Бориса есть большие шансы стать уральским «святым» 1990-х: красота, происхождение, сильные чувства, трагический ранний уход, даже необычная яркая фамилия идет ему на пользу.
Кем был Борис Рыжий? Поэт, получивший образование геолога, боксер. В детстве жил в Свердловске в районе Вторчермет. Это один из немногих районов города, который так и не проговорил сильных сторон своей идентичности. От этого остается пугающим и отстраненным.
Биография поэта
Борис Рыжий родился в 1974 году в Челябинске. В семье уже было две старшие девочки. Мама - врач, отец - учёный геофизик. В 1980 году семья переехала в соседний Свердловск. Промышленный город, промышленный район. Все обычно, всё без полутонов. Родители в советской социальной иерархии занимали привилегированное место, но с жильем в городе было непросто. Переехать в центр, поближе к благам культуры, удалось только через десять лет. К этому времени Борис Рыжий заканчивал школу №106 на Вторчермете.
Почти до выпускных классов жизнь на районе, даже таком отдаленном как Вторчермет, мало чем отличалась от жизни на ВИЗе, Эльмаше, Химмаше или Синих камнях. - (микрорайоны Свердловска - прим. автора).
В 7 классе (1987 год) отменили обязательную форму, пионерские галстуки перестали носить еще раньше. Вступать в комсомол никто не спешил. На кухнях варили джинсы и куртки, чтобы получить кастомизированную, как сказали бы сейчас, вареную одежду. Мир начал меняться, но так исподволь, что сначала эти перемены были почти не заметны.
В 1984 году в Свердловске ввели талоны на колбасу. Комсомольские "безалкогольные" свадьбы превращались в феерические попойки. Сухой закон, который ввел Горбачев в 1985 году, привел к злоупотреблениям, манипуляциям спиртным и разным мутным аферам. В 1988 громыхнула Сортировка. На железной дороге произошла авария и сдетонировали 47 тонн тротила и 40 тонн гексогена. Во многих зданиях взрывной волной выбило окна. И это было как крушение основ. Осколки старого мира послали собирать школьников. Взрыв, кажется, не коснулся Вторчермета, но для Свердловска от этого события можно отсчитывать конец советской эпохи.
Как раз в это время, в 14 лет, Борис Рыжий начал писать стихи. Написал много – 1300, издано 350. Стихи про любовь, про район, про жизнь. Школу заканчивал бешено влюбленный в одноклассницу, на которой вскоре и женился. Ей посвящены многие его стихи.
К этому времени семь переехала в центр Екатеринбурга. Родители требовали какого-то определения в жизни, замаячил призрак армии. Потому далее Горный институт - невысокий конкурсный бал и связи отца, а затем аспирантура.
Если бы Борис дожил до пятидесяти, то, наверное, стал бы циником, с иронией и ностальгией разглядывавшим себя в 1990-е. Но не стал. Покончил с собой в 27 лет, оставив записку: «Я всех любил без дураков».
Причины самоубийства до сих пор обсуждают: творческий кризис, болезнь, непонимание как развиваться дальше… Внешне все выглядело неплохо: жена, сын, любящие родители и сестры, литературное признание. Но смерть – единственный истинный факт в этой истории. «Святой» 1990-х закончил жизнь неприемлемым для иных святых образом.
Успех «святого» из 1990-х
Несвятой «святой» из 1990-х обладал ярким даром слова. Он говорил о том, что трогает людей. Обращался к тому, что было почти забыто или подверглось профанации – поэзии. Рыжий выскочил как чертик из коробочки между официальной поэзией признанных, но малочитаемых уральских поэтов и заумным андеграундом. Его дар был близок к тому, что грело уральское ухо – городскому фольклору. Рыжий сделал то, что иногда удавалось интеллигентным, образованным поэтам вроде Александра Галича и Владимира Высоцкого, – стал своим для людей простых, бравирующих своей грубостью и прямотой. Или может быть наоборот, легализовал эту грубость и прямоту в мире, который хотел быть другим – эстетичным, богатым, красивым, разнообразным. Он даже дрался как его герои. Но мир, где работяги были господствующим классом, заканчивался. С угасанием этой эпохи закончилась и жизнь Бориса Рыжего.
Сейчас все, что сказано или написано о нем, перестает быть историей о Боре Рыжем, мальчике с Вторчермета, а становится еще одной главой в житии вестника 1990-х. Но это ведь ничего? Иначе, как нам принять себя? Особенно тем, кто родился в исчезнувшем мире заводских труб, в скучном, но живущем по понятным правилам индустриальном городе. Этот мир был обречен умереть, его агония была некрасивой. Помог поэт. В старые времена нанимали плакальщиц по покойному, чтобы они его отчитали, проводили в иной мир и облегчили чувство утраты. Этим плакальщиком по 1990-м уральская культура избрала Бориса Рыжего.
Екатеринбургу повезло с Борисом Рыжим. Он поэт большого дарования. Случалось, что люди, никогда не бывавшие на Урале, приезжая в Екатеринбург, хотели узнать, а сохраняет ли город память о своем поэте? Как попасть на улицу Титова? А вот местные жители удивляют: «Какой еще Рыжий? Кто это?».
Кладбище
Что кладбища? Все те же города
в миниатюрном варианте. Окна.
И люди в окнах. Смотрят в сад. И сад
лежит, заросший четными цветами.
О домоседы! Я искал твою
могилу. Не нашел и долго
бродил меж этих улиц, словно Бог
меж звезд. И понимал, как Он ничтожен.
Моя родная, на колени встав,
хотя б на расстоянии с тобою
сравняться ростом. Так стоять, пока
не выпадут с руки того же Бога
к моим ногам клочки заката, как
с моей — к твоим не выпали гвоздики.
В России расстаются навсегда
В России расстаются навсегда.
В России друг от друга города
столь далеки,
что вздрагиваю я, шепнув «прощай».
Рукой своей касаюсь невзначай
её руки.
Длинною в жизнь любая из дорог.
Скажите, что такое русский бог?
«Конечно, я
приеду». Не приеду никогда.
В России расстаются навсегда.
«Душа моя,
приеду». Через сотни лет вернусь.
Какая малость, милость, что за грусть —
мы насовсем
прощаемся. «Дай капельку сотру».
Да, не приеду. Видимо, умру
скорее, чем.
В России расстаются навсегда.
Ещё один подкинь кусочек льда
в холодный стих.
…И поезда уходят под откос,
…И самолёты, долетев до звёзд,
сгорают в них.
Приобретут всеевропейский лоск
Приобретут всеевропейский лоск
слова трансазиатского поэта,
я позабуду сказочный Свердловск
и школьный двор в районе Вторчермета.
Но где бы мне ни выпало остыть,
в Париже знойном, Лондоне промозглом,
мой жалкий прах советую зарыть
на безымянном кладбище свердловском.
Не в плане не лишенной красоты,
но вычурной и артистичной позы,
а потому что там мои кенты,
их профили на мраморе и розы.
На купоросных голубых снегах,
закончившие ШРМ на тройки,
они запнулись с медью в черепах
как первые солдаты перестройки.
Пусть Вторчермет гудит своей трубой,
Пластполимер пускай свистит протяжно.
А женщина, что не была со мной,
альбом откроет и закурит важно.
Она откроет голубой альбом,
где лица наши будущим согреты,
где живы мы, в альбоме голубом,
земная шваль: бандиты и поэты
-------
Свернул трамвай на улицу Титова
Свернул трамвай на улицу Титова,
разбрызгивая по небу сирень.
И облака — и я с тобою снова —
летят над головою, добрый день!
День добрый, это наша остановка,
знакомый по бессоннице пейзаж.
Кондуктор, на руке татуировка
не «твой навеки», а «бессменно Ваш».
С окурком «Примы» я на первом плане,
хотя меня давно в помине нет.
Мне восемнадцать лет, в моем кармане
отвертка, зажигалка и кастет.
То за руку здороваясь, то просто
кивая подвернувшейся шпане,
с короткой стрижкой, небольшого роста,
как верно вспоминают обо мне,
перехожу по лужам переулок:
что, Муза, тушь растерла по щекам?
Я для тебя забрал цветы у чурок,
и никому тебя я не отдам.
Я мир швырну к ногам твоим, ребенок,
и мы с тобой простимся навсегда,
красавица, когда крупье-подонок
кивнет амбалам в троечках, когда,
весь выигрыш поставивший на слово,
я проиграю, и в последний раз
свернет трамвая на улицу Титова,
где ты стоишь и слезы льешь из глаз.
------