ДАМА С КАМЕНЬЯМИВ кабинет врача входит блондинка не первой молодости в платье с глубоким декольте, открывающим увядающие прелести. Вместе с ней в кабинет входит стойкий приторно-сладкий запах дорогих духов. На даме немыслимое количество дорогих ювелирных побрякушек: на руках толстые золотые браслеты, на пухлых пальцах перстни и кольца с бриллиантами, на груди сверкает колье с крупными камнями, в ушах серьги с сапфирами. Лицо подштукатурено косметикой. Она жеманно присаживается на стул, воркует прокуренным голосом:
– Чао, котик.
Врач несколько секунд рассматривает даму. Улыбается лукаво:
– Здравствуй, кисонька.
– Какой милый! Такие всегда женаты, – кокетливо поводит дама плечами.
– Две весьма неудачные попытки вкусить прелести семейной жизни надолго отбили у вашего покорного слуги охоту к третьей, – смеётся врач.
Дама поправляет перстень на руке.
– Ой, зайчик, не зарекайся! Я вот восемь раз замужем была, но всё ещё мечтаю встретить его – единственного, неповторимого, сильного, благородного. Прынца. Ха-ха-ха.
– Как романтично. Ну, а ко мне тебя что привело, кисонька? Приворотных средств у меня нет, порчу не снимаю, сводником никогда не был.
Дама скучнеет лицом.
– Ой, котик. Подмолодить девочку надо. Прибрать кое-где, кое-что подрезать.
– Это я могу. Повернись-ка личиком вправо, теперь влево. Нос менять будем?
– Нос я в позапрошлом годе меняла. Доктор, а шрамов не будет?
– Все будет в лучшем виде, сеньорита. Ноу проблем – никаких шрамов. Подбородочек подберём, морщиночки разгладим, шейку подмолодим. Как у нас говорят: сделал тело – гуляй смело. Бюст силикончиком, силикончиком подкачаем, складочки на животике уберем-с.
– Бюст не надо. Бюст у меня ещё новый, в прошлом годе в Италии делали, – хмурится дама.
– Как скажете. Сейчас заполним карточку, завтра с утра анализы, рентген, осмотр и на операцию. Фамилия?
– Моё?
– Свою я знаю.
– Ой, лапонька, сейчас, сейчас… я этих фамилий семь сменила, запутаешься в них.
Дама роется в сумке, достаёт паспорт, читает по слогам:
– Вет-рю-ган Дуль-си-нея Трофимовна.
Врач записывает, говоря:
– Ветрюган Дульсинея… имя у тебя с испанской грустью, прямо таки Дульсинея Тобосская.
– Угадал, котик. Сибирячка я. Тобольские мы… – радостно говорит дама. – Вообще-то меня Дусей зовут. Это мой восьмой супруг так меня прозвал, даже в паспорте заставил имя сменить.
– Возраст?
– Господи, ужас какой! В этом году тридцать два стукнет, – не моргнув глазом, отвечает дама
– Тридцать два? – врач чешет авторучкой голову. – Жить и жить еще. Семейное положение?
– Сейчас свободна. Я ж говорила тебе. А так восемь раз была. За одни придурком даже два раза. Может, слышал про Никиту Порожняка? Пятикратный чемпион СССР по боксу. Сногсшибательный мужик! В смысле с ног сшибал с одного удара. Только это и умел. Вот он и был моим вторым и четвёртым мужем, стал быть.
– Гепатитом не болела?
– Да ничем я никогда не болела. Никита Порожняк – король ринга! Всякие у него боксёрские привычки: апперкот, хук, левой снизу, прямой в челюсть. Я в оборону глухую уходила. Так он меня достал! Недолго терпела, однако огрела его разок разделочной доской по тыкве. Доска дубовая, мне её мать в приданное дарила, больше нечего было дарить. Часа два пролежал мой чемпион в нокауте, а утром опохмелился и опять за свое. Я его тем же Макаром на пол уложила и ушла к Арчибальду Геймоверу…
Врач перестаёт писать.
– Это же знаменитый гроссмейстер! Чемпион страны по шахматам!
– Он, он самый. Знаешь, что такое быть женой гроссмейстера?
– Не приходилось
– Он даже в туалет с шахматной доской ходил. Хоть стучи, хоть дверь ломай – не откроет. Задачи свои решал. Я к соседям ходила в туалет в такие разы, представляешь? Дурдом! Как-то пошли мы с ним в театр. Проходили через парк, а там старики на лавочках в шахматы играли. Арчик, гад, к ним подсел и стал им лекции читать. Иду из театра одна после спектакля. Ночь. Сидит мой гроссмейстер под уличным фонарём и сам с собой в шахматы играет. Пять месяцев я на этой шахматной каторге провела. Потом Никитка мой появился, оклемался…
– Сногсшибательный?
– Ну. Пришел, стал быть, приполз, скорее. Все, говорит, пальцем тебя больше не трону. Поверила, дура. Развелась с Арчиком. Он мне книжку на память подарил «Шахматные этюды» называется. А через неделю Никитка опять за своё. Напьется, форму динамовскую наденет, перчатки, в позу станет, перчатками постукивает и орёт: «Реванш! Реванш, Дуся». Достал он меня, гад!
– Доской разделочной? – заинтересованно спрашивает врач.
– Доску жалко. Хорошая была доска. Треснула она во время второго нашего боя. Сковородкой чугунной, тогда фуфлоновых ещё не было.
Врач отодвигает от дамы пресс-папье и графин.
– Ну, Никитка на пол и мух ловить, – вздыхает дама
– А говорила сногсшибательный. Это ты сногсшибательная женщина, – хохочет врач.
– Три всего у Никитки поражения было, и все три от меня, а с ринга он непобеждённым ушёл. 56 побед, одна ничья.
– Против лома нет приема. Кардиограмму давно делала?
– Никитка-то опять просился. Он, правда, чего-то подмаргивать стал.
– Пусть ко мне заходит, я ему трепанацию черепа сделаю. Бесплатно, как пострадавшему от стихийного бедствия.
Дама вытирает мифическую слезу.
– Ох, разбередил ты мне душу, котик. Я Германа вспомнила.
Врач, не отрываясь от письма, бормочет:
– «…уж полночь близится, а Германа всё нет».
– Это ты зря, – говорит дама, – он поздно никогда домой не приходил. Он семьянин хороший был. Налево – ни-ни. Ты что, не знал Германа Кошкина? Писатель известный. Диссидент. Борец за права. Так всех достал в Союзе, что его выперли из страны. В Англию. Там он на Би-Би-Си пристроился, бороться за права продолжил. Он без этого не мог.
– А тебя что же не взял с собой на берега туманного Альбиона?
– Ха! Пусть бы попробовал не взять. Недолго, однако, наслаждалась я той свободой. Ох, и сыро там и индусов полно. На него видимо климат повлиял. Завёл себе этого, как его… бой-френда. Или тот его завёл? Всё стало вокруг голубым и зелёным, как поётся в песне. Пыталась я его вразумить. Куда там! Это, говорит, мой выбор, моё право, свобода выбора, говорит. Ну, я этому бой-френду… за Германа обидно стало. Жалко. Наш всё-таки, советский, а тот гад – капиталист, вражина.
– Сковородой?
– Клюшкой. Клюшкой для гольфа. У них всё с гольфа начиналось. Играли, значит, и прямо на моих глазах голубели. Друг дружке ручки пожимали, поглаживали друг друга, тьфу, заразы!
– Знай наших. Англичанин-то как? Выжил?
– В больнице месяц пролежал. В суд хотел на меня подать. Кошкин упросил его не делать этого.
– Вот и выбирай, что лучше: бой-френд или бой-баба, – говорит врач. – И чего это он стал голубеть, Кошкин твой? В Союзе-то ничего такого не замечала за ним? Предпосылок не было?
– Ха! Предпосылки! Да это такой мужик был! Ему не журнальчиков, ни порнофильмов не нужно было. Он от чтения советских газет возбуждался, вулканом становился. Я от него газеты прятала, когда гости к нам приходили. А от «Правды» он сам не свой становился. В такое возбуждение приходил! Читает, читает, и дрожать начинает, бегать по комнате начинает, волосы на голове рвать, приходилось срочно снимать его напряжение, ведь помереть мог. А в Англии он сник. В России перестройка пошла, после Ельцин хозяйничал, у нас такие свободы появились, что англичанам и не снилось. Ни тебе КПСС, ни пленумов ЦК, ни КГБ – от чего возбуждаться? А в Англии всё чинно, тихо и туалетной бумаги полно. Короче, бороться ему не с кем стало, тут он и захирел. И ещё этот гольф, будь он не ладен. Уехала я, котик, в немытую: сил уже не было смотреть на Кошкина с его хахалем.
– Кто же утешил Дульсинеюшку на родине?
Дама загорается:
– Такой мужчина! Вахтанг Камикадзе… Вру… Вахтанг… нет, всё-таки Камикадзе… кажется. Директор ресторана. Какие подарки дарил, какие букеты, как ухаживал! Только через год я узнала, что он трёх шалашовок молодых содержит, кобелина. Всё любил мне говорить, подлец: «Нэ лубит такую жэнщину – прэступление, лубит – наказание».
Врач считает на пальцах.
– Ещё про троих не рассказала.
– Ой, про первого и говорить не хочется: наш тобольский механизатор. Шалопай. Молодая была, глупая. Шестым был Антон Фу – русский китаец. Психотерапевт. Я недолго с ним прожила. Он всё больше медитировал, на меня ноль внимания, но подарки дарил дорогие. Седьмого назвать не могу, не имею права: давала подписку о неразглашении. Сейчас он там ( Дама кивает головой на окно). Выполняет государственное задание. Ну, ты понимаешь, рыбка. От него у меня остались хорошие воспоминания: квартира в центре, дача, машина, счета в банках. О восьмом два слова: шестисотый Мерседес, барсетка, часы за тридцать тысяч бакинских.
– Да о такой партии барышни могут только мечтать! – восклицает врач.
– Такими, как он, хорошо печь в сырую погоду разжигать, – хмыкает дама. – Он до сих пор думает, что Гонолулу это рядом со Жмеринкой. Дубина! Это ж совсем в другой стороне – в Индии. Кстати, я его сделала миллионером.
– С ума сойти!
– Он чуть не сошёл. До меня он был миллиардером, – заразительно хохочет дама, а с ней и врач.
Дама встаёт.
– Бежать надо. У меня встреча с очень хорошим человеком.
Врач подмигивает даме:
– Подпольная кличка «Девятый»?
– Очень даже может быть, котик, тьфу-тьфу-тьфу.
Она достаёт зеркальце, смотрится в него, задумчиво спрашивает:
– Киса, может мне глазки чуток расширить?
– Не стоит, рыбка, они у тебя и так большими станут, когда счёт за операцию получишь.
Дама хохочет, шлёт врачу воздушный поцелуй.
– Чао, котик, до завтра.
Врач смеётся.
– Чао, золотко, удачи.