Печёнкин любил современное искусство, даром что слесарь. Во всех его формах. Он с удовольствием ходил на все проходящие в городе выставки. Благо, город был не столичным, и выставки проходили не так часто. Да и стоило современное искусство в билетном эквиваленте не так дорого. Рублей двести, а то и сто.
«Ну сходишь ты раз в Третьяковку или Эрмитаж. Или тот же Лувр, — рассуждал Печёнкин, — и всё, кончились художники. К тому же, туда надо поехать, где-то жить, что-то есть, билеты денег стоят. А тут рядом и недорого. И всегда новое».
Печёнкин с удовольствием следил в интернете за афишей культурной жизни. И как только появлялась информация о новой выставке, как он тут же покупал билет. Шёл в числе первых, замирал у каждого произведения искусства, приложив задумчиво кулак к подбородку, и изучал. Если кто-то подходил рядом, то Печёнкин громко шептал: «Потрясающе...» Или — «Великолепно...» Или — «Какая красота...» И тогда подошедший уважительно смотрел на Печёнкина и тоже принимался вглядываться в изображение.
Признаться, что в этом самом современном искусстве Печёнкин ничего не смыслит, он не мог даже себе. Иначе терялся всякий смысл существования. А ведь считал себя культурным человеком! Но что-то понять и тем более увидеть великий смысл Печёнкин не мог. Картины — мазня какая-то, ребёнок лучше нарисует. Инсталляция — нагромождение бестолковых предметов. Иногда на специально выставленных экранах шёл какой-то видеоряд, но что он означал или хотя бы что там происходило, Печёнкин не понимал. И так посмотрит, и эдак — ни черта не понятно. Только покивает головой, прошепчет: «Феноменально!» — и то если кто-то подойдёт со стороны. А так не понимал.
Более того, Печёнкин смутно подозревал, что и сами авторы ни черта не понимали в своём искусстве. Наверное, они свято верили в своё творческое величие, наполнялись идеями, что они сумасшедшие непризнанные гении, и начинали махать кистями направо и налево или сколачивать из скворечников что-то четырёхмерное. Кто их разберёт...
Но ходил, ходил Печёнкин, на каждую выставку ходил! Потому и ходил, что ни холеры не понимал. А если бы понял, то, возможно, разочаровался бы и ходить перестал. Эту мысль Печёнкин тоже понимал не до конца, просто что-то чувствовал в районе диафрагмы. Что-то шевелящееся, несформированное.
Вот и в тот день Печёнкин увидел в афише сайта «Вслух.ру», что в музейном комплексе Словцова пройдёт выставка современного искусства. Увидел — и душа его затеплилась.
Вечером пятницы Печёнкин в парадных джинсах и побритой от кошачьей шерсти кофте заходил в здание музея. Выставка проходила на третьем этаже. Печёнкин уверенно шагнул в лифт, нажал на привычную кнопку, хранившую все его многочисленные ранее прикосновения.
Ещё зачем-то потребовалась подробная регистрация на входе. Пришлось заполнять анкету: фамилия, имя, дата рождения, адрес прописки и проживания, с кем живёт, любит ли домашних животных, есть ли таковые, а если есть, то какие.
Печёнкин удивился, но анкету послушно заполнил. Живёт один, в разводе, животных любит, но позволить себе за ними ухаживать не может, поэтому ограничился рыбками. Две гуппи и один петушок. Ветя, Фидя и Нострадамус. Всё это Печёнкин указал в анкете и получил подарок: значок в форме нефтяной вышки.
Печёнкин сразу приколол значок к пиджаку, который надевал всего двадцать три раза в жизни: на свадьбу, на развод и на двадцать одну выставку современного искусства. Сегодня вот двадцать четвертый. Скоро юбилей у пиджака. Да и у самого Печёнкина не так далеко.
И выставка «Культурный слой» распахнула перед Печёнкиным объятия.
Шагнув за порог, он даже зажмурился от удовольствия: столько непонятных картин висело на стенах, столько странных полотен свисало с потолка, столько необъяснимых композиций было накручено посреди зала из проволоки и картона! За весь день не изучить! И Печёнкин погрузился в просвещение..
Мир картин, инсталляций, скульптур, вывесок и фотографий нахлынул на Печёнкина, подхватил его у входа и закружил, закружил в своём безумном-безумном вальсе, то поднося к экспонату, то отшвыривая прочь, к другому, к третьему...
Почему-то было много наличников. Ну, знаете, эти деревянные резные окантовки окон в старых домах. В городе вообще был какой-то культ наличников. Их фрагменты (и даже целые) притаскивали на выставки, о них издавали книги, ими было принято любоваться в памятниках архитектуры. То есть, вот сам памятник, ты им любуйся, пожалуйста, но не забывай отдельно полюбоваться наличниками. Это правило хорошего тона. Если не любуешься — человек ты никчёмный, вообще не человек, а дерьмо.
На выставке наличники были представлены в виде уменьшенных моделей. Они висели на ниточках вдоль стен и что-то олицетворяли. Красивые, как настоящие.
Печёнкин не понимал, какое отношение наличники под старину имеют к современному искусству. Но он также боялся, что его посчитают никчёмным, поэтому возле наличников задержался особенно долго. Как просто за экспонат, и как за наличники отдельно. Он даже прошептал: «Транс-цен-ден-тально!», хотя рядом никого не было.
===============================
Первый посетитель встретился Печёнкину только через два зала, когда он изучал странные блестящие шары, стоящие на подиуме. На каждом шаре была выгравирована проекция значимых частей города. Их хотелось трогать. И надпись у экспозиции это не запрещала.
Печёнкин осторожно потрогал ближайший шар. Шар был тёплым, будто полежал на окошке у бабушки в деревне. Непонятно, почему в голове возникла именно такая ассоциация, возможно, старые наличники оставили отпечаток в душе.
Печёнкин подумал и взял шар в руки. Он оказался очень приятным на ощупь. Как котёнок, хоть и не мягкий и не пушистый. Шар был как будто живой, он даже немного завибрировал в руках, замурлыкал. А может и показалось вовсе. Печёнкин был немного в дурмане от впитанных эмоций и культуры.
— Уютный, правда? — раздался женский голос за спиной. Печёнкин дёрнулся от неожиданности, шар едва не полетел из рук на жестокий и твердый мраморный пол. Только быстрая реакция спасла круглого стеклянного котёнка от бесславной гибели.
— Великолепно! Потрясающе! — привычно забормотал Печёнкин, но тут же спохватился: — А вы, собственно, кто? Разве можно так подкрадываться?
Внезапный голос принадлежал блондинистой особе с волнистыми волосами, ярко напомаженными губами и глазами с хитрым прищуром. Глаза были красивые. Особа тоже.
— Извините, если напугала. Валерия, автор вот этой инсталляции, — представилась особа, протянув ладонь с тонкими пальцами. На пальцах были ногти. На ногтях был маникюр. Печёнкин отметил чисто механически эти явления. Видимо, всё широкое мышление осталось смотреть выставку, хватило лишь на фиксацию произошедшего: особа, волосы, Валерия, ладонь, пальцы, маникюр, красивая, пожать.
И Печёнкин осторожно пощупал протянутую руку. Рука была тёплая и хрупкая. Как сами шары. Как котята...
— В самом деле? Вы автор? — Печёнкин впервые видел живого художника. На бульваре порой встречались карикатуристы, но Печёнкин их презрительно обходил стороной: халтура. А тут настоящий автор, настоящий художник. Еще и с пальцами. И красивая.
— В самом, — засмеялась Валерия. — Вам понравилось?
— Очень! Очень понравилось! Они такие живые, тёплые... Такие... Как котята. И вы тоже, — вырвалось у Печёнкина, — как котёнок.
— Спасибо, — Валерия покрылась красными пятнами, в которых неопытный Печёнкин смог распознать смущение. — Я постаралась вложить в эту экспозицию немного своей души. И, судя по отзыву, мне это удалось.
— Ещё как! Ещё как удалось... Это действительно... Великолепно! Потрясающе! — Печёнкин несолидно затряс бородкой, с ужасом понимая, что влюбляется. И в шары, и в Валерию, и в её пальцы, и в то, что она художник. Он обнаружил, что до сих пор держит шар в руках, осторожно поставил его на место. Тем более, ладони начали предательски потеть, могли уронить искусство.
— Это не единственная моя инсталляция. Еще есть «Испытание».
— Что?
— Испытание. Это здесь, в специальной комнатке. Пойдёмте!
===============================
Комнатка оказалась совсем рядом. Огороженная от основного зала плотной гардиной, она скрывала в себе экран, на котором по кругу демонстрировались какие-то чёрно-белые фотографии. Посреди комнатки стоял пуф. И раз в несколько секунд суровый голос называл случайную цифру: девять... четыре... семь...
Печёнкин уставился вопросительно на Валерию.
— Это моя новая работа, — начала рассказывать девушка. — Называется «Испытание». Суть простая. Здесь предложены зрителю некомфортные условия, даже пугающие. Мрачный видеоряд, тяжёлый звук. Плюс находится человек в одиночестве, в темноте, без любого контакта с внешним миром. В общем, вынести может такое далеко не каждый. Единицы, я бы сказала.
— А испытание-то в чём заключается? — поинтересовался Печёнкин.
— Испытание — просидеть два часа здесь. Ни с кем не общаться, в телефон не смотреть, это контролируется скрытой камерой. Смотреть, слушать, сидеть.
— Два часа и всё?
— Да, два часа. Просто два часа. Но поверьте, это очень тяжело. Инсталляция новая, работает всего две недели. И то раньше она была представлена в Москве, а здесь первый день.
— И что, много людей сдались?
— Ну... Утром молодой человек пытался. Просидел двадцать минут и вышел, покачиваясь. Пыталась бабушка после него. Её хватило на четыре минуты. Вы третий. А вообще, в Москве многие пытались. Два или три человека из ста выдержали. Остальные на разных этапах провалились.
— Странно. Ничего особенно сложного я здесь не вижу, — развёл руками Печёнкин. — Ну хорошо, допустим я просижу. А награда? Какая награда за пройденное испытание?
— То есть, находиться в числе лучших вам недостаточно? — лукаво улыбнулась Валерия. — Что бы вы хотели?
— Ну... Свидание! — неожиданно для самого себя выпалил Печёнкин. Сказал и покраснел.
— Договорились, — засмеялась Валерия. — Теперь я буду ещё сильнее желать вам успеха...
Она коснулась узкими пальцами руки Печёнкина и, ещё раз улыбнувшись, выскользнула наружу, за гардину.
Сердце Печёнкина колотилось, выскакивало из груди и тут же проваливалось на самое дно самого глубокого ущелья, где, как мы помним, уже лежит птичка из тоста в «Кавказской пленнице».
«Успеха желает... Надо же... Я ей понравился?.. А как дальше?.. А что делать?.. Блин, блин, какая она...» — мысли скакали в голове, как яростные молекулы в разогретом супе. Врезались друг в друга, отлетали в сторону, путались и превращались в совершенно сумбурные сочетания, сводимые к одному простому пониманию: всего два часа — и свидание с самой прекрасной девушкой на свете (Печёнкин в этом её статусе уже не сомневался) обеспечено. «Спасибо, Господи», шептал он, усаживаясь на низковатый пуф. Сеанс начался.
===============================
Пустое пространство... Треск старой, дореволюционной камеры. Рябь на экране. Пустота...
«Четыре» — громко сообщил незнакомый сухой голос из динамика. И через три секунды: «Семь».
Через пять секунд картинка меняется. Теперь на ней изображена размытая фигура ребёнка. Ребёнок сидит на стуле посреди пустой комнаты, смотрит в угол. В углу ничего нет. Пять секунд под треск камеры. «Два» — безэмоционально сообщает голос.
Смена кадра. Трое мужчин, смеясь и общаясь, шагают по снежной дорожке. Вокруг них растут новые дома, стоят вагончики-бытовки. Вдалеке обозначаются контуры качалки, главной нефтедобытчицы. Север, тайга, геология. Романтика. С картинки ощущается мороз (Печёнкин поёжился), но полушубки мужчин расстёгнуты, им жарко. Энтузиасты, первопроходцы. Их кровь горячит поставленная партией задача. Пять секунд.
«Восемь, — говорит голос. И тут же: — Три»
Следующий. За столом сидит, рыдая и обхватывая лицо ладонями, пожилая женщина. Перед ней разбросаны по столу лекарства. Среди угадывается треугольный военный конверт: похоронка. В дверном проёме комнатном, на заднем плане, стоит растерянная девочка лет восьми. Она понимает, что пришла беда, но пока не может сообразить, что папки больше не будет. Что он больше не придёт. Девочку пока больше волнуют слезы бабушки.
«Три, — повторяет голос, — один. — И сразу же: — Девять».
Пять секунд. Новый кадр… Новый, новый… Новый… Пять секунд. Пять секунд, пять секунд. Шесть. Восемь. Девять. Один. Два. Пять. Один. Три. Семь. Шесть. Девять. Девять.
Печёнкин потерял счёт времени. Каждый кадр чем-то цеплял его. Каждый кадр был пропитан или искренней радостью, или искренней болью, или абсолютной душевной пустотой.
Каждый кадр хотелось изучать, понимать его историю. Это же настоящие люди, это ведь не рисунки, не картины. Это судьбы. Многих уже, наверное, нет в живых. Хочется взглянуть им в глаза. Хочется ощутить мыслью боль и радость этих людей. Хочется познакомиться с ними, представить, понять.
Но бессердечные пять секунд — и картинка сменяется. С тем, чтобы больше никогда не вернуться. Ни одной повторяющейся. Умирающие старики, радостные юнцы, пошатывающиеся от усталости и цирроза бродяги, веселые выпускники, подростки со злобным оскалом пинают дворовую собаку, люди, звери в людском облике, снова люди, снова звери…
Печёнкину казалось, что два часа уже прошло, но слайды всё сменялись и сменялись новыми. Восприятие времени исчезло. Слайды. Слайды. Слайды. Пять. Три. Восемь. Два. Семь. Один…
В голову закралась страшная мысль: «А что если время уже вышло, но ему никто ничего не сказал? А сам Печёнкин не спросил, как обозначится конец сеанса. Вдруг он сидит уже не два часа, а шесть или десять? Давно пора выходить, а он, как дурак, сидит?»
Даже на часы нельзя было взглянуть, согласно уговору. Даже краешком глаза на экран мобильника. Все фиксируется скрытой камерой, каждое движение. Наверняка еще и с инфракрасным датчиком, чтобы в потёмках чего не сделал из запретного.
И только светлый образ Валерии перед помутневшим взором Печёнкина не позволял ему плюнуть и выйти. Слишком ценна была награда, слишком прекрасна дева. Даже сейчас, в потоках размытого изменённого сознания, её тонкие пальцы и волнистые локоны служили якорем. Печёнкин цеплялся за них, как за спасительный спасательный круг. И держался крепко, зубами, скрюченными и сведёнными пальцами, короткими волосами. Держался, несмотря на всё усиливающийся шторм отказывающего подчиняться сознания. Три. Один. Один. Восемь. Шесть. Два. Пять…
В какой-то момент Печёнкин окончательно потерял связь с реальностью. Ему начало казаться, что героем каждого слайда был он сам. Это он бежит с застывшим открытым ртом в штыковую атаку. Это он пьяным буйством срывает семейный праздник. Это он в восторге благодарит вселенную за родившегося сына. Это он избивает солонкой старуху-мать, которая не смогла наскрести с остатков пенсии денег ему на бутылку. Это он обнимает жену, которая вышла из месячной комы. Это он… Семь. Девять. Четыре. Шесть. Один. Девять…
===============================
Свет зажёгся внезапно. Печёнкин даже вскрикнул. Механический голос, отсчитывающий сумбурные цифры, столь же роботизировано произнёс: «Ряд завершён».
Взмокший Печёнкин вывалился из закутка, просто смахнув в сторону оказавшуюся неподъёмно тяжёлой гардину. Та с грохотом полетела в сторону. Не удержался на ногах и Печёнкин, повалился в другую. Встал на колени. Потряс головой. В глазах всё плыло, мерцало, бежали лица, трагедии, радости. В ушах цифры продолжали отсчитывать свой бестолковый зловещий бег.
Прошло, наверное, минут пять, когда Печёнкин смог отдышаться и подняться на трясущихся нетвёрдых ногах. Робко побрёл к выходу, держась за стену. Дошёл до дверей.
За столом, где он заполнял анкету, сидел незнакомый усатый мужчина примерно его, печёнковского, возраста. А между тем, анкету Печёнкину совала дама. Лет шестидесяти, уже подёрнутая опытом на начавшем обвисать лице.
Видимо, пока он сидел в комнате, прошла смена охраны.
Глядя на мужчину, Печёнкин вдруг понял, что у него нет никаких контактов Валерии. Но это не проблема, можно же спросить. Она ведь одна из авторов, художник.
— Простите, а как мне можно найти Валерию? — поинтересовался Печёнкин у смотрителя. Который одновременно был, явно, сторожем. Который одновременно был, явно, охранником.
— Какую Валерию? — воспалённые усатые глаза с трудом оторвались от классического для такой должности кроссворда.
— Ну, Валерию… Она одна из художниц, тут выставляется.
— Не понимаю вас, мужчина. Кто выставляется? О чём вы? — смотритель-сторож-охранник постепенно возвращался в мир живых из кроссвордированных былин.
— Да Боже… Валерия… Она художник. Сделала инсталляцию. Шары эти, которые стоят в соседнем зале. С изображением города, реки, всяких улиц. Понимаете?
— А, шары! Понимаю! — Смотритель-сторож-охранник улыбнулся усами и полез в ящик стола. «Николай Эдуардов, сикьюрити», прочитал Печёнкин на шевелящейся вслед за сторожем табличке на его груди, отметив ошибку в слове «секьюрити».
Николай вытащил журнал, послюнявил палец и начал перелистывать страницы. Как водится, при этом бормотал про себя всякие фразы: «Воскресение господне… Фасадный слой… Минимальная монументальность малых форм деятельности… Наличники…»
Смотрит по названиям экспозиций, догадался Печёнкин.
— Вот. «Шары бесконечного города», — подтвердил Эдуардов догадки Печёнкина, ковырнув пальцем одну из записей. — Выставлено сегодня, как и всё, собственно. Привезено из московской частной коллекции. Автор — Иван Хмылёв. Выставлял он же. Координирует он же. Это что ли и есть твоя Валерия? — с нескрываемой иронией взглянул на Печёнкина секьюрити.
— Как Хмылёв? Подождите… Это какая-то ошибка… — растерялся Печёнкин. — Может, это другая экспозиция?
Николай Эдуардов хмыкнул, полез в другой ящик стола. Табличка «сикьюрити» послушно поползла за ним. Через секунду вынырнул, вывалив стопку открыток.
— Вот. Эти шары? — он безошибочно вытянул из стопки картонный прямоугольник со сфотографированными шарами. Столь знакомыми Печёнкину шарами. Шарами, которые мурлыкали в его руках. Шарами, которые стали мостиком между ним и прекрасной Валерией…
— Эти… — расстроено мотнул головой Печёнкин. И снова воспрял: — Подождите. А выставка «Испытание»? Точнее, экспозиция. «Испытание» — это что? Кто автор?
Эдуардов молча уткнулся в раскрытый журнал: — А нету такой.
— Как нет?!
— Нету. Так. Смотри сам. — Кривоватый палец с неровно остриженным ногтем пополз по странице: — «Испанский стыд», «Исполком», а следом — «Катарсис». Все, нет твоего «Испытания».
— А как же… Подождите… А комнатка? Темнота, камера, звук… Цифры эти: один, три, восемь, два…
— Вот ты о чём ! Так это не экспозиция, паря, — забился в припадке хохота Николай Эдуардов. — Это техническая кабина. Там прогоняются будущие возможные выставки, фотоэкспозиции. Там же настраивается оборудование, в том числе и звуковое. Тестирование опять же проводится. Так что надули тебя, парень, надули! А-ха-ха, выставка, экспозиция! Ну ты даёшь, ха-ха-ха!
Николай откинулся на спинку стула в искреннем припадке. Поддерживая насмешку над дураком-посетителем, тряслись усы, тряслась табличка «сикьюрити», даже стол с лежащими на нем журналом и фотокарточками и то подрагивал.
— А подождите! — Печёнкин не терял надежды. — Ладно, бог с ним, с Хмылёвым. Вы же записывали данные всех посетителей. Дайте мне Валерию!
— Я записывал? — театрально приподнял бровь Эдуардов. — Я не записывал.
— Да не вы! Дама тут сидела. Стар… Пожилая дама. Анкету я заполнял. Значок вот дали! — палец Печёнкина ткнул в значок в форме нефтяной вышки с таким энтузиазмом, словно это была кнопка, делавшая всех людей на земле счастливыми. — Вот, значок! Дали! Анкету я заполнял! И Валерия значит заполняла! Поищите, где она, кто она! Дайте мне её контакт!
— Послушайте, молодой человек, — отвесил неосознанный комплимент Печёнкину Эдуардов. — Никто никаких анкет от посетителей не требует. Покупаешь билет внизу за сто рублей — и проходишь. Зачем кому-то нужны твои анкеты?
— Но дама тут сидела… — едва не плакал Печёнкин. — Я же ей всё написал. И адрес, и фамилию, и даже с кем живу… Валерия же… Тоже ведь, да?
— Не понимаю, о чём вы говорите, — посуровел секьюрити. — Никаких анкет не было. До меня кто сидел, не знаю, я работаю в охранном агентстве, у нас таких дам нет, у нас все серьёзные мужчины, — он приосанился. — Поэтому уходите со своими глупостями. Все вопросы к администрации или кому там еще!
И Николай Эдуардов демонстративно напялил очки, возвращаясь в мир кроссвордов.
================================
Обескураженный Печёнкин вышел из выставочного зала, спустился на первый этаж и скрипнул дверью, ведущую на улицу. Освежающий сентябрь невежливо чмокнул его в пылающую щёку. Печёнкин тряхнул головой, достал телефон, открыл приложение такси.
До дома он доехал за наглые пятьсот рублей. Вообще заметил, когда возвращаешься домой, то цена, как правило, выше за услуги такси, чем когда едешь из дома. Ещё выше, когда едешь из кабака, ресторана или какого культурного заведения, вроде музея. Как будто агрегатор с хитрой усмешкой был уверен: уехал просвещаться или бухать, значит и на обратную дорогу раскошелишься.
Аккуратно прикрыв дверь подуставшей «Киа», Печёнкин шагнул в подъезд и поднялся пешком на третий этаж, где, собственно, и находилась его квартира.
Дверь была приоткрыта.
«Что за чушь, — удивился Печёнкин. — Я закрывал же. Всегда автоматом закрываю, привычка уже. Неужели забыл?»
Он ступил на порог...
В квартире творился бардак. Вывалены книги из шкафа, разворочена постель. Ящики стола были вытащены и валялись перевёрнутые на полу. Бельё сумбурной перемешанной кучей покрывало ламинат в единственной комнате. Валялись фарфоровые кошечки, лежала вывороченная духовкой плита, чудовищной какофонией рассыпаны сборники песен, которые Печёнкин любил играть на гитаре после выпитой чекушки. Сама гитара ощетинилась лопнувшими от непонятной жестокости незнакомых посетителей струнами. Было перевёрнуто всё.
И, конечно же, в самом центре комнаты лежала старая косметичка, оставшаяся от бывшей жены. Косметичка, где Печёнкин прятал свои нехитрые накопления. Она лежала с вывернутым нутром, как баба со вспоротым животом на одном из слайдов псевдоэкспозиции «Испытание». Накоплений в ней, разумеется, не было…
И Печёнкин всё понял. Понял, кто такая Валерия. Понял, зачем он заполнял подробную анкету и указывал, где и с кем живёт. Понял, зачем его на два часа задержали в техническом помещении. Понял, почему его заманивали красивой женщиной… Печёнкин понял всё...
Он уселся, как был, в обуви и пиджаке, на разбросанном белье посреди комнаты. И дико, нечеловечески, завыл.
Печёнкин оплакивал не деньги. Не бардак, не вторжение. Он невыносимо страдал по рухнувшим чувствам. По светлому будущему, которое тонкими пальцами поманило его, а потом растворилось в пустоте, словно и не было, стоило только поверить. Страдал от одиночества, которое вновь нагромоздилось бетонной плитой и пригвоздило к полу. Печёнкин плакал глубоко несчастным человеком. Бесперспективно несчастным.
Из чудом сохранившегося во всеобщем хаосе аквариума на него смотрели Ветя, Фидя и Нострадамус. Грустно и понимающе…
Тогда Печёнкин поднялся.
Нашёл среди безумного хаоса валяющийся в пакете рыбий корм и шагнул к аквариуму. Он не имел права расклеиваться, пока хоть кому-то был в этом мире нужен.
08-11 сентября 2024
Спасибо за внимание. Подписывайтесь на мою телегу:
https://t.me/KarpovWTF