Я зашла в магазинчик у дома, чтобы купить хлеб. У прилавка стоял дед в потрепанном пиджаке с засаленными обшлагами. На голове у него блином растекалась замызганная кепка-восьмиклинка, а на носу сидели допотопные очки в роговой оправе, за стеклами которых щурились выцветшие от возраста глаза. Руки деда покрывал крепкий загар, который прилип уже навечно. В одной руке он заскорузлыми пальцами сжимал пластиковый пакет, а второй хлопал по карманам в поисках денег. У прилавка притулилась старая трость с черной пластиковой ручкой, отполированной тысячами касаний. Вид и у трости, и деда был сиротский.
По другую сторону прилавка возвышалась продавщица, всем своим видом показывая, как ей надоели покупатели вообще, и этот побитый молью дед в частности. Тетке было хорошо за сорок: грудастая, в бирюзовом обтягивающем пышные телеса халатике, с кружевной наколкой на вытравленных добела волосах, уложенных в крупную волну, красные губы-уточки, ровный штакетник нарощенных ресниц, черные дуги тату-бровей и натуральный румянец во всю щеку. Прекрасная иллюстрация «буфетчицы» из 70-х годов прошлого века со всеми буфетчицкими атрибутами, но в современном варианте. Я таких называю «краса ненаглядная».
– Ну? Долго мне еще ждать? – громко и недовольно вопросила «краса». – Вон уже очередь собирается, – мотнула она головой в мою сторону.
– Ничего, я не спешу, – ответила я, испытывая к деду жалость.
– Да сейчас-сейчас, есть у меня деньги, точно помню, что брал, – бормотал старик, проверяя по очереди все карманы и ничего не находя.
– Деньги забыли? – сочувственно спросила я. – Давайте я заплачу за вас. А вы потом вернете, как сможете, – добавила я, зная, как обижаются некоторые старички, когда предлагаешь им помощь.
– Ничего я не забыл – есть у меня деньги, – сердито ответил он и, в очередной раз сунув руку во внутренний карман, торжествующе извлек оттуда несколько сложенных пополам тысячерублевок. – Вот! Вот они денежки! Говорил же, что есть, а ты не верила, – радостно, но с легким налетом злорадства затараторил дед, тряся над прилавком купюрами, крепко зажатыми в кулаке.
– Платите и уходите, ради Бога, – повысила голос продавщица, – стоите тут уже полчаса, клюете мне мозги. А у меня зарплата от выручки.
«Да, у тебя точно мозги, – подумала я. – По двести рэ за кило».
– Да ухожу-ухожу, – пробурчал дед, – подумаешь фифа какая. Говорил же, говорил, есть у меня деньги! А ты не верила.
Бурча, он убрал хлеб в пакет, взял трость и поковылял к выходу.
****
– Нет, ну вы только подумайте, приперся и стоит, и стоит, и болтает, и болтает – сладу никакого нет с этим старичьем, – начала жаловаться на жизнь «краса».
– Наверное, одинокий, вот и ходит совместить полезное с приятным – и покупки сделать, и поболтать хоть с кем-нибудь, – попыталась я оправдать старика.
– Ну, конечно, одинокий… говорит, дети есть, типа обижают его, пенсию отбирают. Он прячет – они находят. Так он и спит с деньгами, – сообщила она подробности из приватной жизни деда. – И, знаете, что он мне предлагал, пока вас не было? Выходи, говорит, за меня замуж, денег, говорит, у меня куры не клюют. Будешь меня от детей защищать – все твои будут. Нет, ну вы представляете? Чтоб я за него замуж! Я, говорит, еще огого, какой ё…рь. Козел он старый, а не ё…рь, – разошлась продавщица.
– Ой, какой кошмар, – выдохнула я, не ожидав таких выражений ни от «красы», ни от потрепанного дедка.
– Вот именно, не жизнь – кошмар. Мне зарабатывать надо, а он тут стоит и стоит, лясы точит. А мне не платят за то, чтобы я такое выслушивала, – тяжело вздохнула она.
Теперь мне стало жалко «красу». Яркая, пышная, и, наверняка, хозяйка хорошая – здесь большинство таких – традиииция – других замуж не берут. Муж, наверное, или ушел, или пьет – не все пережили лихие 90-е без потерь. А тылы у нас вечно на женщинах держатся – коня ли остановить, в избу горящую зайти. А когда без конца коней треножишь, да пожары тушишь, то поневоле начинаешь на людей бросаться, а уж такого блудника престарелого я бы и сама далеко послала.
В магазин зашли еще люди. Я попрощалась и вышла.
****
Дед вышел из магазина и чертыхнулся.
«Принесло же эту сикозявку не вовремя. И с деньгами он, старый дурень, лопухнулся. Надо было в боковой карман сунуть. Дак нет, вовнутрь сложил – потерять боялся, язви тя в душу. А так бы вынул их из карману, да веером-веером ей под нос. Поди б согласилась. Дак эту сикозявку принесло, прости господи. «Давааайте я за вас заплачууу». Тьфу на тебя – больно надо. Лучше б ты мимо прошла, коза безрогая. А бабенка-то хороша, ох как хороша! Грудь налитая – так и рвется из халата. Брови соболины, губоньки – малина, ресницы пушистые, как у телочки. И ж…па как орех – так и просится на грех. И двух ладоней не хватит на такой сдобный каравай – хороша! Погрешил он в жизни-то, ох и погрешил. В молодости красавец был – пшеничный чуб всем девкам люб. И женился когда – все равно левачил. Дак и вспоминать-то как сладко. Марьюшка, конечно, знала, но терпела – традиииция – нельзя дитям без отца. А дети у него неплохие, помогают, но живут далеко, к себе зовут. А ему с родной-то земельки не хочется никуда. Тут родился – тут пусть и закопают. Вот скучно только одному. Ну ничего, в следующий раз деньги в боковой, да побольше – девки нынче жадны до денег. Да и то можно понять – жизнь-то вона как дорожает. Она, два через два, кажись, работает? После праздников зайду. Прости, Марьюшка, тебе уж все равно, а я пока живой – жи-вой! А живые – к живым», – нашел он себе оправдание.
Дед опасливо глянул на небо, словно боялся увидеть там, в синеве, осуждающий взгляд своей Марьюшки, но ничего не увидел – только легкие перышки облаков да золотистые блики солнца. И, улыбнувшись желтозубой улыбкой солнышку и планам на будущее, он бодро заковылял домой, опираясь на трость.