В расхлябанном составе, но с сохранением остатков бывшего когда-то незыблемым воинского порядка, возвратился на Дон в декабре 1917 года некогда прославленный Десятый Донской генерала Луковкина полк.
Как будто на станции Каменской за предыдущие четыре года ничего не изменилось. То же строгое здание. Пакгаузы из красного кирпича с высокими цоколями из камня дикаря. Круглые часы с черными, никогда не останавливающимися стрелками. Но оказалось, что эти станционные часы начали отсчитывать уже совсем другое время.
На Антона Швечикова, молодого подхорунжего с необтёртыми погонами вызывающе подозрительно посмотрел бойкий железнодорожник, загнавший полковой эшелон на запасной путь и следивший за выгрузкой имущества в подогнанные сани розвальни.
Цепочка таких саней вытянулась в сторону станицы Гундоровской. По нижней казачьей дороге, проходившей в пойме Северского Донца, возвращались казаки к себе в станицу и на хутора. Совсем не так они мечтали когда-то возвернуться к своей родне. Ехали молча, без песен, предвкушая только скорую встречу с женами и детьми, повзрослевшими братьями и сестрами и постаревшими родителями.
На станции Каменской однополчане случайно повстречали инвалидничавшего с осени четырнадцатого года урядника Просцова Константина. Тот Антону, как будто промеж делом, сказал загадочную фразу:
- А тебя, Швечиков, в курене прибавление ждет…
Антон у быстро уехавшего от эшелона Просцова ничего толком выспросить не успел и поэтому ехал по заснеженной степи размышляя, какое это прибавление у них в швечиковском курене может быть. Не мальчик же или девочка? Матери его за сорок, да и не мог он такого предположить. А если б был это телок или ягненок, то об этом так бы безногий Просцов загадочно не говорил.
Но всё прояснилось прямо у заметенных снегом ворот швечиковского подворья. От калитки вели большеногие следы к крылечку. И такими же следами покроплена была дорожка к хлеву, курнику и дровяному сараю.
После радостных материнских криков Матрены Швечиковой при встрече на пороге куреня долгожданного сына стало ясно, что за прибавление появилось у них в семье. В правом красном углу, под образами, сидел торжественно-напряженный мужчина страшно больших размеров. То, что это был не казак, сразу стало понятно по его обличью и не совсем привычному говору. Если казаки гундоровского юрта на хохлацкой мове говорили скорее по привычке от общения с жителями соседних крестьянских слобод, то приветствовавший Антона новый в курене человек, выговаривал украинские слова старательно, а не скороговоркой.
Оказалось, что летом 1917 года в хутор Швечиков пришло несколько славцев, так называли в гундоровских хуторах уроженцев соседней Екатеринославской губернии, на подработку в наймы для уборки урожая и поправления хозяйств, захиревших после ухода на войну казаков. Трофим, так звали этого славца, помог Матрёне с управкой на казачьем пае, поправил все изгороди, сараюшки и катухи, да так и остался у вдовы жить в приймаках.
Нравы на хуторе за лихое военное время уже помягчали, и почти все соседи по хуторской улице, а тем более, по вдовьему кутку, отнеслись к этому событию снисходительно.
Словно оправдываясь, Матрёна стала говорить раздевавшемуся в горнице Антону:
- Не писала я тебе об этом сыночек… Думала так: приедешь, сам посмотришь и может, одобришь, - робко заглядывала она в возмужавшее лицо сына.
- Поступайте, как знаете, мама. Это ваша жизнь, я вам не судья и не указчик. А сейчас-ка, соберите на стол. По домашней еде, ой, как соскучился.
С этими словами он сгрёб свою амуницию в охапку и пошёл устраиваться в запечек, небольшой теплый уголок за жарко растопленной печью. Навесил на кованый гвоздь с квадратной головкой давно не черненную портупею с шашкой, вещмешок с широкими простроченными лямками, длинную кавалерийскую шинель и роскошную, с красным верхом, по видимому генеральскую, мерлушковую папаху, купленную по случаю на одной из станций по пути из Петрограда на Дон. Шерстяной офицерский китель аккуратно повесил на старенький венский стул и стал разбираться с пожитками в походном сундучке, который он завёл во время действительной казачьей службы в польском городке Замостье.
Общих тем для разговора с Трофимом Забродько сразу не нашлось. Фронтовиком Трофим не был. По возрасту и состоянию здоровья был он определен в местную ополченскую команду в Екатеринославле, и после событий октября семнадцатого года команда тихо и без препятствий со стороны своего спокойного начальства разбежалась.
О хозяйстве говорить Трофиму вроде б тоже не пристало. Не его это хозяйство, а пришедшего с фронта Антона. Так и промолчали б они этот первый вечер, если б не примчавшийся с большой бутылью первача сослуживец Антона Дык-Дык. Он прибежал после бани, набунчил свой пышный, давно не стриженый чуб, и, заглянув несколько раз в настенное зеркало у входа, весело объявил:
- А ну, казачки, гуляем по случаю нашего в жизни этой сохранения и долгожданного в хутор возвращения.
С этого вечера и втянулись хуторские казаки в то, что они потом называли в шутку великой пьянкой, после великой войны. По хозяйству делать было решительно нечего. Намело снега, чуть ли не до крыш. В нетопленном сарае с инвентарем долго не провозишься. А тут праздники один за другим. Рождество, Новолетие, Крещение, и - пошло, поехало. Перестали даже различать, где сама пьянка, а где после неё похмелье.
Антон и Трофим словно не замечали друг друга. И в курене, прохаживаясь рядом по соседним скрипучим половицам, и в сенях, разбрасывая валенки по разным углам, и во дворе, когда тропили разные пути на маленьком, продуваемом всеми зимними ветрами пространстве.
Трофим, как бы невзначай, оставил на столе у окошка местную газету новых властей с длинным названием «Известия Областного военно-революционного комитета Донской области» за номером вторым. Антону, прочитавшему её от оглавления и до выпускных данных, сразу запомнилась фраза:
«В Каменской необычное ликование. Жители, особенно женщины, хватают на улицах офицеров и срывают с них погоны».
Трофим после этого, не раз и не два, бросал взгляд на висевший на стуле китель с погонами, но говорить ничего не говорил, боясь скандала. Только один раз Матрёна, по всей видимости, с его подсказки, шепнула собирающемуся к полчанам на посиделки Антону:
- Антоша, ты бы поостерегся во всей то офицерской красе по хутору гарцевать.
- Ничего, мамаша, у нас в хуторе, как в окружной станице ещё нет таких смелых, чтоб с боевых офицеров погоны срывать. А кто потянется… - и он поддернул вверх шашку в ножнах, - тому ручонки по самые плечики и поотсекаем.
В лютую стужу зимы с 1917 на 1918 год выяснилось, что швечиковцы не заготовились топливом как надо. На этом решили подзаработать Трофим с заскучавшим без дела Антоном. На санях со сбитым деревянным коробом они привозили уголь с Сорокинских рудников и стали продавать хуторянам. Но дальше раздачи под долг не пошли. Не было у поиздержавшихся хуторян в то время денег, и неоткуда было им взяться. А когда подсобрали деньги и поехали через две недели на шахтный двор в Сорокино, чтоб возобновить свою, так и не ставшую прибыльной семейную коммерцию, то увидели, что на угольной погрузке всё выметено под метелку, и снегом закидало даже шахтный ствол, вокруг которого ходили голодные и злые китайцы.
Китайцы появились в Гундоровской станице примерно за год до Великой войны. Они бежали сначала на российский Дальний Восток, спасаясь от преследования своих китайских правителей после восстания 1912 года, а потом добрались и до Донбасса.
На Сорокинских и Беленских рудниках они поголовно отличались своим неистовым трудолюбием, презрением к любым жизненным удобствам и невиданной даже среди казачьих семейств плодовитостью. В удалении от общего рудничного поселка они построили своё убогое поселение. Его сразу же назвали Шанхаем. Там казаки впервые увидели, как в небольшой полуземлянке-полусарае на устроенных в три яруса нарах располагалось по нескольку семей.
- Как они своих детей не путают?
- Детей-то что! Как жён не путают? Работают то по разным упряжкам…
В годы Великой войны китайцев стало ещё больше. Затянувшиеся бои на фронтах требовали новых пополнений, и чернорабочих стало не хватать на всех донских промышленных предприятиях и шахтах.
Так станичники гораздо чаще и в большем количестве, совсем рядом со своими куренями стали видеть китайцев. Учитель церковно-приходской школы в хуторе Швечиков, разъясняя ученикам, какими бывают в мире люди, особо подчеркивал, что на людей жёлтой расы они могут даже посмотреть воочию, достаточно зайти в воскресный день на рудничный базарчик в соседнем хуторе Сорокин.
Казаки в своем большинстве смотрели на китайцев свысока, инородцы, мол, понаехали, и куда войсковое начальство только смотрит. Китайцы ничем иным, кроме своего истинно восточного долготерпения ответить не могли. И если случалась стычка с пришлыми людьми, то китайцы сразу же, даже будучи трижды невиновными, принимали вину на себя и со словами:
- Коросо, казак. Ты коросый казак. Твой детиска коросый. Твой конь коросый. Мой китаец Санхай посол.
И сразу же удалялись.
Но так было только до начала восемнадцатого года. Разразившаяся за два месяца до этого октябрьская смута в Петрограде парализовала все заводы, шахты и рудники. Наёмные работники с соседней Екатеринославской губернии стали бежать к себе на родину в деревни, чтобы пережить грядущую бескормицу. А китайцам куда бежать? Не в Китай же обратно? Там их никто не ждал. Да и пути на Дальний Восток в мирное время был почти месяц, а уж во время всеобщего разора и полгода не хватит.
Тут же некоторые горячие головы, из местных большевиков, видя безвыходное положение китайцев, решили их поставить под ружье в отряды самообороны рудников и даже в продотряды. И потянулись по юрту станицы Гундоровской и других соседних станиц продовольственные обозы под охраной раскосых стрелков. Поначалу на три подводы собирали лишь по одному-два оклунка зерна. Не хватало даже для того, чтобы продотрядовцам поделить между собой добытое и что-то в свои семьи принести.
Председатель Сорокинского совета Михаил Мажаров, который провёл на сибирской каторге, а потом и в ссылке в тех же местах не один год, громким, хриплым голосом дал команду:
- Не отдают казаки добровольно, будем отнимать. Не для того власть в свои руки брали, чтобы наши семьи с голоду пухли.
В небогатом подворье казака Бахчевникова праздник. Наконец-таки, вернулся кружными путями с Западного фронта, из под небольшого белорусского городка Сморгонь глава семейства Гаврила Петрович
Попив с соседями знатного первача за здоровье домочадцев и хуторян от одного края хутора до другого, а затем и за упокой душ, не вернувшихся с фронта - а таких в хуторе было тоже немало - Гаврила Петрович стал ладить инвентарь к весне и планировать, как он будет поднимать изрядно захиревшее за годы его вынужденной отлучки, хозяйство.
Вдруг разом залаяли все собаки в хуторе и по дворам понеслась весть:
«Отряд с Сорокина прибыл! Во главе отряда - Луганский комиссар Иосиф Бергман. Хлеб собирают на подводы. Расписки без денег выдают и говорят при этом, что кто добровольно хлебосдачу не произведёт, того увезут в Луганск на разбирательство».
Гаврила Бахчевников в это время возвращался с другого конца хутора от односума Харлама Турилина, который только что вернулся из окружного госпиталя. Вдруг Гаврила увидел, как на его подворье хозяйничают пятеро незнакомых людей в полувоенном виде, в том числе и два китайца в длинных, плохо на них сидевших шинелях.
Один из китайцев как раз заглядывал в сапетку под навесом, где оставалось совсем немного зерна на корм домашней птице.
Увидев Бахчевникова, китаец словно оправдываясь:
- Мои дети кусать хоцеца…
- А мои что, не хотят? - возмутился хозяин куреня. – Зерна-то осталось отсеяться разве чтоб и до новины с трудом дотянуть, а вы - реквизицию затеяли, как у австрияков каких-нибудь. Ну-к, раскосая твоя морда, сейчас как дам тебе! Сразу всем чужое кушать расхочется… Это всё нашими руками взрощенное! А ты езжай в свой Сингапур или куда подальше…
Гаврила пожалел, что отправился в гости, не прицепив на портупею кобуру с револьвером, но тут же вырвал у малорослого азиата винтовку и заученным приемом, двумя ударами, свалил испуганного китайца на землю. Тот, вскочил - и убегать, но споткнулся, наступив на край шинели. Отпущенные Бахчевниковым презлючие кобели, почуяв чужаков намертво вцепились в шинельное сукно.
Что тут началось! Выстрелы в воздух продотрядовцев, избиение их казаками без всякой жалости и рукопашная почти по-фронтовому. Благо, хоть оружие по настоящему в ход не пустили.
Затем, разоруженных реквизиторов бросили в холодный амбар. Как сказал бессменный хуторской атаман Тимофей Богучарсков:
- Пусть их головы остынут, а то непонятно кого слушают.
Атаман продиктовал хуторскому писарю Михаилу Фетисову короткое донесение в станицу. Оно заканчивалось словами:
«Китайцев насилу отбили от толпы. Всем пришельцам без разбору дали в морды и отобрали оружие. Завтра отправим их всех в Сорокин. Ждём указаний».
Указаний не дождались, и наутро на трёх подводах разместили связанных продотрядовцев. Выехали в сторону рудников, и конными сопроводили до самого хутора Сорокин.
С подводами увязался швечиковский дурачок Кирюшка. Для него было интересно шагать, взяв под уздцы гнедую кобылу, запряженную в переднюю подводу. Когда по единственной широкой сорокинской улице процессия дотянулась до рудничного совета рабочих депутатов, то его председатель Михаил Мажаров, увидев избитых и связанных сотоварищей - а один из них вообще был без чувств и потерял сознание и потому все подумали, что он убит - подбежал сразу к Кирюшке, не зная, разумеется, кто это такой.
Председатель стал на него кричать и угрожать ему неминуемой пролетарской карой. На что Кирюшка ответил так же, как и всегда всяким пересмешникам и крикунам, оскорблявшим его. Он скрутил увесистые дули и, хохоча при этом, двинулся решительным шагом в сторону председателя.
Увечный разумом Кирюшка, бездумно лопотал, что не надо чужое брать тогда и бить не будут. Что лучше казакам дать уголь, а они его на хлеб обменяют, и, наконец, что он казак, и даже был одно время хуторским атаманом.
Председатель Мажаров выхватил револьвер и, не целясь, застрелил при всех ничего не понимающего Кирюшку. К вечно сбивавшейся белой пене в уголках Кирюшкиных губ, добавилась кровавая, и он долго хрипел, соскребая скрюченными пальцами зачернённый угольной пылью снежок, нанесённый на улицу от соседней, давно переставшей работать шахты.
Так хуторской дурачок Кирюшка, волей трагического случая стал первой в Швечикове жертвой разразившейся Гражданской войны. А сколько их было после этого!
Член Союза писателей России
Сергей Сполох.
Примечание: Все иллюстрации, использованные в настоящей статье, взяты из архива автора и общедоступных источников.