Воспоминания Андрея Михайловича Фадеева
Я родился 31 декабря 1789 года, в городе Ямбурге Петербургской губернии, где тогда квартировал полк, в коем служил мой отец (Михаил Ильич). Поступив в военную службу еще в 1762 году в Псковский драгунский полк, отец служил в нем во все время своей военной службы, 32 года, до 1794 года.
Он считался хорошим офицером и вышел в отставку в чине майора, по притязаниям известного в то время строптивым характером полкового командира графа Дмитрия Александровича Толстого. В 1795 году он вступил в гражданскую службу, по ведомству путей сообщений, что тогда называлось управлением водных коммуникаций, и продолжал ее в различных должностях: был начальником Боровицких и Волховских порогов, а потом в Минской губернии директором Огинского канала, до 1816 года, когда вышел в отставку в чине статского советника. Умер он в 1824 году.
У моего отца было восемь сыновей и две дочери. Двое старших сыновей, Иван и Александр, воспитывались в сухопутном корпусе, что ныне кадетский; четверо, Павел, Константин, Петр и Михаил, в тогдашнем артиллерийском, что ныне 2-й. Замечательно, что все последние четыре брата определены в корпус одновременно.
Отец мой, по выходе из военной службы, затрудняясь как их воспитывать и не имея никакой протекции, обратился к правителю канцелярии князя Зубова (Платон Александрович) Овечкину, которого вовсе не знал. Овечкин, убедившись в действительности затруднительного положения моего отца, выпросил у князя приказание принять их всех, прямо в одно время.
Из всех братьев, я один только не воспитывался ни в каком учебном заведении: по особенной привязанности ко мне, родители не хотели никак разлучиться со мною. Но вследствие того, при малых средствах, особенно в то время, к домашнему воспитанию, оно было весьма недостаточно, или лучше сказать, не было почти никакого. Немецкому языку выучила меня мать (Екатерина Андреевна фон Краузе), а для французского при мне находился несколько лет учитель, старик-француз Виртман, бывший некогда камердинером у знаменитого польского князя Радзивилла в Несвиже.
Этот француз был полезен мне только тем, что, не зная по-русски, болтал со мною беспрестанно по-французски, и заставлял меня таким образом волею неволею практиковаться во французском языке, разумеется вкривь и вкось. К счастью, я при хорошей памяти имел с детства большую наклонность к чтению, интересовался беседою с людьми, имевшими некоторые познания и почти все мое тогдашнее образование приобрел этими двумя средствами.
В 1795 году отец мой, по рекомендации бывшего когда-то его полкового командира Ивана Фёдоровича Мамонова тогдашнему главному начальнику водных коммуникаций Николаю Петровичу Архарову, был определен начальником дистанции между Вышним Волочком и Боровицкими порогами и имел пребывание на Кошкинской пристани в Тверской губернии, в 50 верстах от Вышнего Волочка.
В соседстве находилось много помещиков. Помню известие о кончине императрицы Екатерины, привезенное отцу моему помещиком Тыртовым, и сколько толков и тревог произвело это событие.
В 1798 году, когда главным директором водных коммуникаций был назначен граф Сиверс (Яков Ефимович), отца моего перевели на Волховские пороги с назначением пребывания на Гостинопольской пристани, выше порогов, в 30 верстах от Новой Ладоги. Здесь я видел этого графа, приезжавшего обозревать пороги и проектировать их уничтожение.
Помню его как теперь, высокого, худощавого, седого старика во фраке песочного цвета, с голубою лентою по камзолу и звездами, в буклях и вместо косы с огромным кошельком назади. Это был замечательный государственный человек. Помню я, как удивлялись все в то время его терпению, деятельности и той подробности, с которою он во всё входил. Но имел он большое пристрастие к своим соотечественникам немцам, и не скрывал своего мнения, что всякий немецкий чиновник честнее русского.
Я был тогда 9-летним мальчиком; он спросил меня, знаю ли я по-немецки, и, получив ответ что знаю, очень нежно обласкал меня; этого оказалось довольно, чтоб ему понравиться. Другая его страсть состояла в преобразованиях и проектах всех родов.
Составив огромные штаты своему новому управлению водными сообщениями, граф Сиверс учредил вместо одного чиновника при Волховских порогах - четырех. Вся обязанность этого управления заключалась в наблюдении, дабы прибрежные лоцмана не делали притеснений судопромышленникам при проходе их судов чрез пороги.
А притеснения состояли в том, что лоцмана проводили через пороги тех, кто им платил больше, не наблюдая, как следовало, очереди по времени прибытия судопромышленников. Директором Сиверс назначили немца Свенсона, а отца моего определил первым к нему помощником, кажется, единственно потому только, что Свенсон был немец, а отец мой русский.
Об этом Свенсоне говорили, как о гениальном шлюзном мастере; но на этом месте никакого технического искусства не требовалось: все дело состояло в недопущении лоцманов своевольничать, к чему Свенсон не имел никакой способности.
Ему было уже более 70 лет. Все занятие его состояло в искусной разрисовке лакированных ящиков, кои он рассылал в подарок своим петербургским патронам, а бумаги подписывал не читая того, что ему подавал писарь. Деятельность его службы заключалась в том, что три или четыре раза в лето, при проходе караванов, он выходил из своей квартиры на берег, в ситцевом халате и в треугольной шляпе с плюмажем.
Беспорядки и притеснения судопромышленникам, при этом порядке вещей, не только не прекратились, но даже усугубились. Отец мой не мог смотреть на это равнодушно, а Свенсон в добавок к своей бездеятельности был упрям и своенравен, и никого не хотел слушать; а потому отец мой и просил графа Сиверса развести его с ним, вследствие чего отца командировали для очистки Невских порогов.
В марте 1801-го года последовала кончина императора Павла. Обстоятельства, сопровождавшие её, тотчас разгласились и сделались известны даже между простым народом, но только с разными прибавлениями и комментариями.
В 1802 году отец мой был определен директором экономии на Огинский канал, в Минской губернии. Канал Огинский, основанный гетманом этого имени, еще во время существования Польши, соединял Днепровскую систему вод с Неманом и считался потому соединяющим Балтийское море с Черным. Строилось все для показу, без заботы о прочности.
Отец мой с семейством жил при самом этом канале, в имении же Огинского, в местечке Телеханы. Там еще существовали огромные постройки покойного гетмана, приезжавшего туда часто охотиться; в них-то помещались и все чиновники, принадлежавшие к управлению над каналом.
Мне едва минуло 12 лет, когда меня уже зачислили на службу. Тогда такое определение не было сопряжено ни с какими формальностями, или, по крайней мере, их обходили без всякого опасения: не требовалось ни метрических выписок о рождении, ни свидетельства о происхождении, никаких аттестатов об обучении.
Меня определили под начальство отца моего, сперва каким-то смотрительским помощником, потом бухгалтером, письмоводителем и наконец, чиновником мастерской бригады 17-го округа путей сообщения.
Дел у меня было по всем этим должностям очень мало, и главным образом я занимался чтением и письмоводством под диктовку отца, который, во все время служебного прохождения моего по этим должностям до выхода моего из службы по части путей сообщения, был и моим начальником.
Общество мое состояло, кроме семейного круга, из чиновников и соседних помещиков, от коих ничему доброму научиться я не мог. Впрочем, между ними находилось несколько порядочных людей, примеру и влиянию которых я был обязан, что не сделался негодяем.
Служебные дела занимали меня немного, а потому я проводил время большею частью в чтении книг, с жадностью читая всё, что мне попадалось под руку. Случайно имел я книги хорошие, из библиотеки служившего в то время членом управления над каналом, Степана Ивановича Лесовского, незаконного сына князя Репнина (Николай Васильевич).
Он служил там единственно для устройства своего имения, выделенного из конфискованного имения гетмана Огинского, которое было пожаловано князю Репнину, вместе с 6000 душ крестьян; из них 400 душ князь Репнин подарил Лесовскому. Ему досталась и большая часть библиотеки покойного князя, состоявшей из избранных французских книг.
В продолжение десятилетней службы моей в вышесказанных должностях, меня посылали три раза в Петербург под разными служебными предлогами, где я и проживал по нескольку месяцев. Там мне представлялись случаи видеть всю императорскую фамилию и всех знаменитостей тогдашнего времени, как например: посланника Наполеона, Коленкура, графа де Местра, канцлера графа Воронцова, графа Николая Петровича Румянцева и проч. Познакомился я и с высшим служебным миром и был дружески принят тогдашними членами департамента коммуникаций.
Один из них, Герард (Иван Кондратьевич) особенно благоволил к отцу моему, и потому я неоднократно обедал у этого 86-тилетнего старика, тайного советника и члена департамента водных коммуникаций.
Он считался искусным гидравликом, и лучшие по этой части сооружения, в царствование императрицы Екатерины II-й, исполнены по его начертаниям и руководству; из пяти его сыновей, 4 были уже генералами, и две дочери также генеральши, именно г-жи Герман и Мейдер. Все они жили в одном доме, все делали складчину на домашние расходы и жили одной семьей. На них указывали в Петербурге, как на пример родственного согласия и любви.
Таким образом, я провел мое юношество и молодые годы до 22 лет, т. е. до 1812 года. Еще в 1811 году, особенно в начале 1812 года, начали носиться слухи о предстоящей политической буре. Непрестанное передвижение войск, говор, с трудом скрываемое нетерпение между поляками, и разные другие события, явно предвещали эту бурю.
Надо сказать, что местечко Телеханы расположено в стороне от больших дорог и в расстоянии от города Слонима (Гродненской губернии) всего 84 версты (около 90 км). В этом городе находилось пребывание генерала Фалкония (Иван Иванович), к заведыванию коего принадлежал Огинский канал; а также в Слоним в то время была переведена корпусная квартира и потом штаб 2-й армии.
Начальником артиллерии этой армии был генерал-лейтенант барон Левенштерн (Карл Федорович), а старшим адъютантом при нем, и можно сказать его правой рукой, брат мой Павел. По этой связи барон Левенштерн находился в дружеских отношениях с моим отцом и, предвидя продолжительную войну, на случай, если бы театр этой войны открылся вне России, решился поместить семейство свое (состоявшее из жены и двух детей), под покровительство отца моего в Телеханы. Левенштерн часто из Слонима навещал семейство свое и проживал у нас по нескольку дней.
При первом известии о вступлении неприятеля в наши границы в начале июня, так как Левенштерн уже знал, что наши армии будут отступать, он приехал в Телеханы, чтобы взять с собою семейство свое и отправить его вовнутрь России.
Рассказывая о положении дел отцу моему, он в то же время стал его убеждать, чтобы он, забрав всех чиновников, команду (состоявшую слишком из 100 человек) и все из казённого и своего имущества, что только можно забрать, отправился бы на казенных барках в Киев. Отец мой был строгий блюститель дисциплины и не постигал, как он может это сделать, не имея на то ни от кого повеления, и как возможно, чтобы начальство позабыло само сделать о том распоряжение.
Невзирая на все доводы Левенштерна, что теперь не то время, чтобы соблюдать регламент, что главному начальству теперь не до того, чтобы заботиться о спасении горсти чиновников и солдат и несколько тысячного имущества казённого и частного, а что дело идет о спасении собственном, что каждый должен думать сам о себе, - отец мой не согласился последовать его совету, но решился однако же послать меня с отъезжавшим в тот же день Левенштерном обратно в Слоним, для испрошения приказаний от окружного генерала, что ему делать.
Приехав с Левенштерном на другой день в Слоним, я нашел там ужаснейшую суматоху: часть штаба 2-й армии уже выступила по направлению отступления, остальная часть должна была очистить город того же дня.
А генерал Фалконий, к которому меня послали, как только услышал о приближении неприятеля, то немедленно со своим семейством удрал по дороге в Россию, неизвестно куда, не спросясь ни у кого.
Может статься, что русского генерала отдали бы за это под суд; но Фалконий был земляк генерала де Воланна (Франц Павлович), бывшего тогда правой рукой у главного директора путей сообщения принца Ольденбургского (Георгий Петрович), и потому по окончании кампании, за предусмотрительность в спасении якобы команды и казённого имущества, получил Владимира на шею.
При таких обстоятельствах, Левенштерн дал мне следующий совет: как можно скорее отправиться обратно и передать отцу моему, чтобы он, не теряя ни минуты, отправил нарочного к главнокомандующему 2-й армией князю Багратиону (уже выехавшему из Слонима), по прямой дороге в Несвиж за приказаниями, что ему делать; ибо за отступлением армии по этому направлению, местность Огинского канала уже находилась в районе неприятельского занятия.
Я немедленно собрался в путь, но затруднение состояло в том, на чем мне ехать и как добраться: почтовые лошади на всех станциях, находившихся на пути ретирады, забирались армией; вольных же ни за какие деньги невозможно было нанять. Я решился, до местечка Жировичи, в десяти верстах от Слонима идти пешком.
К счастью еще, что и русская, и неприятельская армии, следуя по известному направлению, двигались огненной лавой по большому тракту, не прикасаясь к побочным местностям далее как за версту или за две, так что жители часто ничего не знали о происходившем у них вблизи, в момент события. Добравшись до Жирович, я нашел человека, который меня отвез в Телеханы.
Отец мой решился последовать совету Левенштерна и, отправив офицера за разрешением к князю Багратиону в Несвиж, распорядился тотчас же о нагрузке на барки и лодки казённого имущества и команды. Вскоре полученный ответ от князя Багратиона содержал предписание: забрав чиновников, команду и всё, что можно от казённого имущества спасти, отправиться как можно скорее водою вниз до города Мозыря и там получить от начальника резервных войск генерала Запольского (Андрей Васильевич) приказание: оставаться ли там, или продолжать путь далее, и куда именно.
При всеобщем стремлении всех русских избегнуть неприятельского плена, мы собрались с неимоверною скоростью. К счастью, местные жители нисколько тому не препятствовали, сами не зная, наверное, что все это значит.
Через несколько дней мы достигли Мозыря, где командовал генерал Запольский. Маленький городок Мозырь был переполнен мелкими отрядами разных ретировавшихся команд и чиновников, и потому Запольский, несколько дней спустя, отправил нас в Киев. Он предлагал мне поступить к нему в адъютанты. Сначала это предложение мне понравилось, но узнав, что Запольский почти постоянно пьян, я отказался от него.
Погода стояла хорошая, и наше медленное путешествие могло бы назваться даже приятным, если бы не отравляла мысль о причине его. По пути, на ночлегах, нас принимали береговые жители и помещики очень гостеприимно.
Помню радушные приемы Брозина, Гольста и графини Хоткевич в местечке Чернобыль. Это была почтенная 80-летняя старушка, мать княгини Любомирской, казненной в Париже во время революции и известной тогда во Франции под именем "la Belle Polonaise". Там еще носились только неопределенные слухи о вступлении неприятеля в наши границы, и сын графини Хоткевич даже уверял нас, что вся "война окончится на перьях".