Недавно в издательстве ИКАР вышла первая книга дилогии писателя Виктора Юнака «Красный царь, или Месть Ленина». Это исторический роман о противостоянии двух лидеров большевиков в первые годы Советской власти (1917-1919) – В.И. Ленина и Я.М. Свердлова, каждый из которых стремился утвердить свою единоличную власть. Среди действующих лиц – близкие и родные обоих главных героев, а также реальные исторические деятели той эпохи, включая свергнутого с престола последнего российского царя Николая Романова и его семью и приближенных.
В романе повествуется не только о политике, здесь есть и личная жизнь верхушки большевиков, любовь и предательство, заговоры и убийства.
Предлагаю вашему вниманию несколько отрывков романа для ознакомления.
Недавно в издательстве ИКАР вышла первая книга дилогии писателя Виктора Юнака «Красный царь, или Месть Ленина». Это исторический роман о противостоянии двух лидеров большевиков в первые годы Советской власти (1917-1919) – В.И. Ленина и Я.М. Свердлова, каждый из которых стремился утвердить свою единоличную власть. Среди действующих лиц – близкие и родные обоих главных героев, а также реальные исторические деятели той эпохи, включая свергнутого с престола последнего российского царя Николая Романова и его семью и приближенных.
В романе повествуется не только о политике, здесь есть и личная жизнь верхушки большевиков, любовь и предательство, заговоры и убийства.
Предлагаю вашему вниманию несколько отрывков романа для ознакомления.
«Довольно быстро Свердлов сколотил там актив из опытных подпольщиков, среди которых был и преподаватель рабочего университета Николай Замятин, пару лет назад бежавший из Вятской ссылки в Швейцарию, где вместе с Владимиром Бонч-Бруевичем создал библиотеку ЦК РСДРП, и вернувшийся в Россию под фамилией Батурин; и рабочий Никифор Вилонов, бежавший из Енисейской ссылки и перешедший на подпольную работу с партийной кличкой Михаил Заводской; и эсерка, дочь ссыльного поляка Мария Авейде. Начальником же боевой дружины этой группы (у большевиков, в отличие от эсеров, никогда не было боевых групп, но, поскольку Свердлов не был членом РСДРП, его такое не смущало – боевую группу он считал одним из самых важных элементов своей организации) стал Фёдор Сыромолотов – начальник сводной эсеровско-анархистской боевой дружины, уже десять лет участвовавший в революционной деятельности, один из организаторов «Уральской организации союза борьбы за освобождение рабочего класса».
С их помощью Свердлов организовывал революционные выступления масс в Екатеринбурге и обучался практике боевых дел у дружинников бунтаря-офицера Эразма Кадомцева, организовавшего боевые дружины большевиков на Урале. После революции Свердлов привез дружинников Кадомцева в революционный Петербург, где они организовали боевые дружины рабочих, что послужило расширению известности Свердлова как практичного руководителя масс.
Собственно, Кадомцев – сын беспоместного дворянина Самуила Емельяновича Кадомцева, чиновника по линии министерства финансов, а мать, Анна Федоровна – из рабочей чернообрядческой семьи. Сам Эразм Самуилович воспитывался в Оренбургском Неплюевском кадетском корпусе, а военное образование получил в Павловском военном училище, которое окончил по 1-му разряду и был произведен в подпоручики и зачислен в списки 231-го Котельнического резервного батальона (август 1902 г.).
Итак, Фёдор Сыромолотов был назначен начальником боевой дружины. Он в этом смысле – человек опытный. Еще в 1898 году принимал активное участие в рабочем движении в Златоусте и в Екатеринбурге. Тогда основным практическим лозунгом была борьба на Златоустовском заводе за 8-часовой рабочий день. В Екатеринбурге по его инициативе группа учащихся уральского Горного училища, частью с гимназистами и реалистами, в это время уже вплотную отдавалась революционной работе. В конспиративных кружках вырабатывались проекты прокламаций, меры по проведению забастовок на ближайших к Екатеринбургу заводах.
Сыромолотов интересен еще и тем, что женился на первой жене Троцкого Александре Львовне Соколовской – Лев Давидович, удирая из сибирской ссылки в эмиграцию, бросил ее, ну а Фёдор в нее крепко втюрился, привязался, души в ней не чаял.
Вот с их помощью, никоим образом не засвечивая себя, Свердлов и набирал боевиков в свою дружину, которую коротко именовали боёвкой.
Сыромолотов пожимал руки товарищам, пожелавшим влиться в ряды уральских боевиков.
– Итак, мы ждем вас на нашей конспиративной квартире послезавтра в восемь вечера. И большая просьба – не опаздывать и, главное, не приведите за собой хвосты, – одновременно заканчивал он свои инструкции. – Товарищ Ермаков сообщит вам адрес, и он же вас там встретит.
Присутствовавший в комнате, но не подававший до этого ни звука, коренастый, большеголовый Петр Ермаков поднялся и тут же направился к выходу, давая понять, чтобы все остальные следовали за ним.
Ермаков был проверенным и надежным товарищем, на которого мог положиться сам Свердлов. А верность свою он доказал тем, что, будучи отправлен на испытание с приказанием убить городового, он не только убил сотрудника полиции Ерина, но еще и отрезал ему голову, чем поначалу даже озадачил Свердлова.
– Голову-то зачем сюда принес?
– В доказательство, – слегка смутившись, ответил Ермаков.
– Товарища Андрея мы там увидим? – спросил один из новичков – Глухарёв, мужчина не старше тридцати лет, с широким скуластым лицом, разлапистыми бровями и густыми черными волосами с зачесом назад.
– Я же вам сказал, товарищи. Товарищ Андрей встретится с вами на конспиративной квартире, и именно он будет решать – принять или не принять вас в боёвку.
Глухарёв понимающе кивнул и направился вслед за основной пятеркой своих друзей-товарищей, которые следовали за Ермаковым.
В назначенный час, минута в минуту, все шестеро, осторожно оглядываясь по сторонам, поодиночке вошли в подъезд наполовину заброшенной деревянной двухэтажки екатеринбургского пригорода.
– Хвостов не привели? – негромко спрашивал входивших Ермаков, всматриваясь в полутьму подъезда.
– Вроде бы нет. Я проверял…
– А я дважды вокруг дома обошел прежде, чем войти.
– Хорошо!
Он закрыл дверь на ключ, провел их в большую комнату. Квартира была явно нежилая – середина сентября, а в доме не топлено. Оно и понятно – зачем привлекать к полупустому дому лишнее внимание.
– Устраивайтесь здесь, и прошу вас, свет не включать и в окна не выглядывать. Я пойду встречать товарища Андрея.
Через минуту Ермакова уже не было в доме. Он закрыл дверь снаружи на ключ и исчез. Рабочие сидели каждый на своем стуле или табурете, лишь изредка перебрасываясь короткими негромкими фразами. Над городом спустились густые непрозрачные сумерки. Запахло приближавшейся грозой.
Они потеряли счет времени: сколько прошло – полчаса, час, два? Но терпеливо ждали, понимая, что у товарища Андрея множество других, возможно, более важных дел.
И вдруг они услышали длинные, сердитые полицейские свистки, шаги бегущих и приближающихся к дому десятка тяжелых сапог.
– Фараоны! – выкрикнул один из них, осторожно выглянув из-за занавески. – Спасайся!
Но уже в следующий миг дверь рассыпалась от ударов двух карабиновых прикладов. В комнате тут же вспыхнул свет. Одновременно раздался звон разбитого стекла и тот самый рабочий, который выглядывал в окно, сиганул вниз со второго этажа, но был тут же прижат к земле и окольцован наручниками двумя караулившими окна полицейскими.
Остальных повязали в комнате, предварительно несколько раз огрев их дубинками.
– Сколько у вас там соколиков? – выглянул в окно унтер, старший всей группы.
– Один!
– Точно один?
– Совершенно точно!
– А здесь четверо, – сняв фуражку и почесывая макушку, озадаченно оглядывал арестованных унтер-офицер. – Их должно быть шестеро. Где еще один?
Но арестанты молчали.
– Обыщите здесь каждый угол! – приказал унтер и полицейские тут же бросились выполнять приказ.
Но все было тщетно – шестой как в воду канул.
– Ладно! Берем этих и в околоток. Там разберемся.
Церемониться с арестантами не стали – пытали с особым пристрастием.
– Большевик? На кого работаешь, сволочь? Кто старший?
– Не знаю. Я оказался там случайно. Товарищ позвал за компанию.
– Кто товарищ?
– Глухарёв.
– А где он сам-то?
– Не знаю…
Глухарёв – это был как раз тот самый, шестой, куда-то исчезнувший при нападении на квартиру.
Резкий удар кулаком по лицу и тут же глухой звук падения на пол допрашиваемого. Его отливали водой, затем снова били нагайками…
Через два дня перед Ермаковым снова предстал Глухарёв. Только на сей раз вид у него был довольно жалкий – помятое пальто, все в каких-то пятнах, без шапки, лицо слегка отекшее и небритое. Ермаков его даже сразу не узнал.
– Вам кого, товарищ?
– Тов-варищ Ермаков, в-вы меня не узнаете? Это я – Глухарёв… Василий.
Ермаков пригляделся внимательнее и остолбенел: в самом деле – Глухарёв. Ермаков даже не сразу сообразил, что с ним делать и как поступить.
– Ты откуда? Что за вид? Тебя разве не арестовали? Садись, товарищ Глухарёв! – Ермаков указал на табурет у стены.
Глухарёв присел на самый край табурета и, словно пойманный за руку воришка, начал оправдываться.
– Когда фараоны еще только пытались к нам ворваться, я, когда еще было темно, сразу шмыгнул под кровать и забился в самый угол. Почти не дышал. Не знаю, как и выдержал, не чихнул – пылищи там… Даже когда один из фараонов тыкал в меня своим карабином, я не шелохнулся.
Ермаков только головой помотал, соображая, что с ним делать. Следует доложить Сыромолотову, пускай он и решает.
– Ты вот что, Глухарёв, ступай сейчас домой, отоспись, приведи себя в порядок. Затем мы сообщим, когда и куда тебе явиться.
Глухарев при каждом слове Ермакова кивал головой, а когда тот закончил, произнес:
– Боязно возвращаться-то домой. Как бы не арестовали.
– А за что тебя арестовывать-то? Ты же не попался, тебя никто не видел. Хозяину на заводе скажешь, что болел, не мог с постели встать. Вид-то у тебя и впрямь жалкий.
Когда Ермаков доложил обо всем Фёдору Сыромолотову, тот немного опешил. Потом сказал:
– Хитер малый, а? И склизкий. Пойдем к товарищу Андрею. Пусть он решает. Но я бы взял его в боёвку.
Выслушав рассказ Ермакова и мнение Сыромолотова, «товарищ Андрей»-Свердлов, отгоняя от себя клубы табачного дыма, утвердительно кивнул.
– На боёвку согласен. Нам такие прыткие не помешают. Но… повязать кровью, – Свердлов поднял верх указательный палец. – Сколько из пятерых раскололось, не выдержав пыток?
– Двое, – доложил Сыромолотов.
– Вот пусть он их и расстреляет. Отвести в лес и там шлепнуть. Ты меня понял, товарищ Ермаков?
– Понял, товарищ Андрей.
Таким способом Свердлов отбирал боевиков в свою боевую организацию. Заманивал рабочих, а то и просто уголовников (приходили к нему и настоящие криминальные элементы, чуждые всякой идеологии) на некие конспиративные квартиры, а там на них нападали и якобы арестовывали переодетые в полицейских члены боевой организации, и по-настоящему пытали. Кто не выдерживал пыток – того пускали в расход безо всякой жалости. Остальные становились боевиками. При этом всех обязывали либо убивать, либо совершать так называемые «эксы», а попросту грабить, таким образом превращая в обычных преступников, которым пути назад уже были практически отрезаны.
Таким боевиком стал и Глухарёв, пусть и дрожащей рукой, но расстрелявший своих товарищей. Приговоренных отвезли на знакомое место – в лес у деревни Коптяки, что на южном берегу Исетского озера, в восемнадцати верстах от Екатеринбурга. В этом же лесу проходили и практические занятия боевиков-свердловцев. При этом, участвуя в каждом последующем расстреле, Глухарёв, неплохой охотник, целил промеж глаз своей жертве, дабы, как он выражался, не портить шкуру.
Свердлов запомнил этого хитрого новичка. Такие люди нужны ему для особых дел, которых будет еще немало».
«3 марта 1917 года начальник Акатуевской тюрьмы сообщил политкаторжанкам о распоряжении нового министра юстиции Александра Фёдоровича Керенского освободить из-под стражи бессрочниц Биценко, Измаилович, Спиридонову, Тереньеву, Ройтблат и нескольких долгосрочниц. Все они уезжали в арестантских халатах (другой одежды не было) на пяти тройках, увозя с собой книги и личные вещи. Перед самым отъездом сходили поклониться могиле декабриста Лунина. Почти повсюду на их пути до Читы каторжный караван встречали ликующие толпы народа...
Одна из этой компании женщин – Фейга Ройтблат, более известная в истории под именем Фанни Каплан, сразу направилась в Москву. Она знала, что ее родители за время ее заключения перебрались из родной Волыни за океан – в Соединенные Штаты Северной Америки (так тогда называлась эта страна). Потому и ехать на родину ей не было никакого резону, а в Москве у нее, по крайней мере, будет угол, где она может некоторое время перекантоваться. К тому же, и Мария Спиридонова обещала ей помочь с трудоустройством, а в ЦК партии левых эсеров замолвить за нее словечко.
Итак, она приехала в Москву и сразу же наняла извозчика и назвала ему адрес: Большая Садовая, 10.
Это сейчас дом известен миру, как «дом Булгакова», куда Михаил Афанасьевич поселил всех прислужников Воланда. А в те годы дом был известен, как доходный «дом Пигита», в честь построившего его владельца табачной фабрики «Дукат».
Сам Илья Давидович Пигит, караим по происхождению, занимал в этом доме самую роскошную, десятикомнатную квартиру № 5, окнами выходящую на Садовое кольцо. Она располагалась в левой части фасадного корпуса на третьем этаже. Все парадные комнаты были выполнены в разных стилях. Наибольшей вычурностью отличался кабинет Ильи Пигита: обои из картона, стилизованные под крокодиловую кожу, на кессонированных потолках — лепные изображения орла, павлина и утки, напоминающие не гипсовый декор, а резьбу по дереву. Гостиная была украшена барочной лепниной, столовую спроектировали в стиле модерн, а зал получился неоклассическим.
До революции квартиры дома арендовали довольно обеспеченные москвичи. В центральной, трехэтажной части дворового корпуса располагались мастерские художников, в частности, с 1910-х годов здесь арендовал художественную студию художник Петр Петрович Кончаловский со всей своей семьей. В начале двадцатых годов его примеру последовал и Георгий Якулов. Именно в студии Якулова в этом доме произошло знакомство Сергея Есенина с Айседорой Дункан. А зимой 1922/23 года в доме поселился Михаил Булгаков – это был первый московский адрес приехавшего из Киева впоследствии знаменитого писателя.
Именно сюда в апреле 1917 года и направилась Фанни Каплан, воспользовавшись приглашением своей подруги по каторге Анны Пигит, племянницы хозяина дома. В 1907 году Анну Пигит обвинили в участии в подготовке цареубийства: в течение двух лет в Петербурге она состояла в организации, которая готовила «насильственное посягательство на жизнь священной особы царствующего императора» (имеется ввиду партия эсеров). Анна отбывала срок на Нерчинской каторге в Мальцевской и Акатуйской тюрьмах, где и подружилась с Каплан.
Разумеется, Анна Пигит жила в квартире своего дяди, скончавшегося за два года до описываемых событий. В этой же квартире Анна выделила комнату и для Фанни.
Впрочем, та недолго пользовалась гостеприимством подруги. Мария Спиридонова, как и обещала, замолвила словечко за товарища по партии, и эсеровский профсоюз выделил Каплан путевкув Дом каторжан в Евпатории, над которым шествовали местные организации социалистических партий.
Двухэтажный уютный дом на Пушкинский улице прятался среди деревьев.
И вот уже Фанни Каплан вошла в кабинет главврача Дома каторжан Дмитрия Ильича Ульянова для оформления на временное проживание.
Ульянов сразу оценил внешний вид новоприбывшей. Чуть ниже среднего роста, коротко стриженная. Внешность у нее была импозантная, по-библейски осанистая. Большеглазая, пышно причесанная. Ее можно было принимать за раздобревшую акушерку, фельдшерицу. Вот, правда, несколько измученную – все-таки десять лет каторги не проходят бесследно. К тому же, она все время близоруко щурилась.
– Садитесь, барышня!
Каплан, понявшая, что она произвела на доктора впечатление, не без некоторого даже кокетства, прошла к столу доктора и села на указанный им стул.
Ульянов раскрыл журнал, обмакнул перо в чернильницу и поднял на пациентку глаза.
– Имя, фамилия, род занятий, происхождение, вероисповедание, откуда прибыли?
– Ройтблат-Каплан Фейга Хаимовна, родилась в Волынской губернии в семье учителя (меламеда) еврейской начальной школы (хедера) Хаима Ройдмана в 1888 году, еврейка, по профессии белошвейка, образование домашнее. Прибыла из Акатуйской каторжной тюрьмы.
– На что жалуетесь? – Ульянов аккуратно записывал в журнал все данные.
– В основном, на зрение. Я почти ничего не вижу. Ну и, когда перемена погоды, дают себя знать раны, полученные во время взрыва бомбы в 1907 году.
– Так, а вот в вашей тюремной карте врач записал, что помимо слепоты, вы еще страдали глухотой после контузии и ревматоидными болями.
– Да, да, все верно.
– Зайдите за ширму, барышня, и разденьтесь. Мне надобно вас осмотреть, дабы определить степень вашего здоровья и необходимые лекарства, – произнес Ульянов, дописывая данные в журнал.
Когда он вошел за ширму, Каплан сидела на застеленной белой простыней кушетке в одном исподнем.
– Ложитесь! Мне нужно сделать аускультацию, – попросил он, доставая из кармана халата слушательную трубку.
– Что сделать? – испуганно переспросила Каплан.
– Послушать вас нужно, – улыбнулся доктор. – Узнать, как и чем дышит ваш организм.
Затем он сделал пальпацию, надавливая пальцами на определенные точки тела и следя за реакцией Каплан. При этом внимательно рассматривал раны на ее теле – Фанни получила два осколка в голень и ягодицу, следы от того самого взрыва бомбы.
– Одевайтесь!
Ульянов вышел из-за ширмы, подошел к висевшему у двери рукомойнику, намылил руки, вымыл их и тщательно вытер о висевшее на вделанном в стену крючке вафельное полотенце.
Одевшись, Каплан снова села на прежнее место у стола. Доктор Ульянов дописывал справку с анамнезом, затем заполнил рецептурный бланк и, промакнув все это пресс-папье, снова посмотрел на женщину.
– Вы уже устроились в номере? Получили талоны на питание?
– Да!
– Вот и хорошо! Сходите в столовую, а затем к вам зайдет сестричка, принесет все медикаменты, которые я вам выписал.
– У меня что-то серьезное?
– Видите ли, барышня, – хмыкнул Ульянов. – Еще ни одному человеку не шла на пользу сибирская каторга. Одно могу вам сказать – чахотки, то бишь туберкулеза, у вас, слава богу, нет.
– И на том спасибо!
Каплан поднялась и вышла из кабинета, сопровождаемая сальным взглядом врача».