Михаил Зощенко
Шёл 1925 год. Случилось переименование города Царицына в город Сталинград. В Крыму открыли пионерский лагерь-санаторий, будущий Всесоюзный пионерский лагерь «Артек» (в настоящее время — Международный детский центр «Артек»). Советский физиолог Сергей Сергеевич Брюхоненко создал аппарат искусственного кровообращения (АИК), автожектор, искусственное сердце. Он проводил в течение двух часов опыт по оживлению изолированной головы собаки. Советский художник Александр Дейнека написал картину "На стройке новых цехов". Английским хирургом Генри Суттаром проведена первая операция на открытом сердце. Водные лыжи запатентовал американский изобретатель Фред Уоллер. В США появился искусственный водный трамплин, и американский спортсмен Ральф Самуэльсон совершил прыжок на двух лыжах. А Михаил Зощенко в 1925 году на писал рассказ «Актёр».
Рассказ этот — истинное происшествие. Случилось в Астрахани. Рассказал мне об этом актёр-любитель. Вот что он рассказал:
«Вот вы меня, граждане, спрашиваете, был ли я актёром? Ну, был. В театре играл. Прикасался к этому искусству. А только ерунда. Ничего в этом нет выдающего. Конечно, если подумать глубже, то в этом искусстве много хорошего. Скажем, выйдешь на сцену, а публика смотрит. А средь публики — знакомые, родственники со стороны жены, граждане с дому. Глядишь — подмигивают с партеру — дескать, не робей, Вася, дуй до горы. А ты, значит, им знаки делаешь — дескать, оставьте беспокоиться, граждане. Знаем. Сами с усами. Но если подумать глубже, то ничего в этой профессии нету хорошего. Крови больше испортишь.
Вот раз ставили мы пьесу «Кто виноват». Из прежней жизни. Очень это сильная пьеса. Там, значит, в одном акте грабители купца грабят на глазах у публики. Очень натурально выходит. Купец, значит, кричит, ногами отбивается. А его грабят. Жуткая пьеса. Так вот, поставили эту пьесу. А перед самым спектаклем один любитель, который купца играл, выпил. И в жаре до того его, бродягу, растрясло, что, видим, не может роль купца вести. И, как выйдет к рампе, так нарочно электрические лампочки ногой давит. Режиссер Иван Палыч мне говорит:
— Не придётся,— говорит,— во втором акте его выпущать. Передавит, сукин сын, все лампочки. Может,— говорит,— ты заместо его сыграешь. Публика дура — не поймёт.
Я говорю:
— Я, граждане, не могу,— говорю,— к рампе выйти. Не просите. Я,— говорю,— сейчас два арбуза съел. Неважно соображаю.
А он говорит:
— Выручай, браток. Хоть на одно действие. Может, тот артист после очухается. Не срывай,— говорит,— просветительной работы.
Всё-таки упросили. Вышел я к рампе.
И вышел по ходу пьесы, как есть, в своём пиджаке, в брюках. Только что бородёнку чужую приклеил. И вышел. А публика, хотя и дура, а враз узнала меня.
— А,— говорят,— Вася вышедши! Не робей, дескать, дуй до горы…
Я говорю:
— Робеть, граждане, не приходится — раз,— говорю,— критический момент. Артист,— говорю,— сильно под мухой и не может к рампе выйтить. Блюёт.Начали действие. Играю я в действии купца. Кричу, значит, ногами от грабителей отбиваюсь. И чувствую, будто кто-то из любителей действительно мне в карман лезет. Запахнул я пиджачок. В сторону от артистов. Отбиваюсь от них. Прямо по роже бью. Ей-богу!
— Не подходите,— говорю,— сволочи, честью прошу.
А те по ходу пьесы это наседают и наседают. Вынули у меня бумажник (восемнадцать червонцев) и к часам прутся. Я кричу не своим голосом:
— Караул, дескать, граждане, всерьёз грабят.
А от этого полный эффект получается. Публика-дура в восхищении в ладоши бьёт. Кричит:
— Давай, Вася, давай. Отбивайся, милый. Крой их, дьяволов, по башкам. Я кричу:
— Не помогает, братцы!
И сам стегаю прямо по головам. Вижу — один любитель кровью исходит, а другие, подлецы, в раж вошли и наседают.
— Братцы,— кричу,— да что ж это? За какое самое это страдать-то приходится?
Режиссёр тут с кулис высовывается.
— Молодец,— говорит,— Вася. Чудно,— говорит,— рольку ведёшь. Давай дальше.
Вижу — крики не помогают. Потому, чего ни крикнешь — всё прямо по ходу пьесы ложится. Встал я на колени.
— Братцы,— говорю.— Режиссёр,— говорю,— Иван Палыч. Не могу больше! Спущайте занавеску. Последнее,— говорю,— сбереженье всерьёз прут! Тут многие театральные спецы — видят, не по пьесе слова — из кулис выходят. Суфлёр, спасибо, из будки наружу вылезает.
— Кажись,— говорит,— граждане, действительно у купца бумажник свистнули.
Дали занавес. Воды мне в ковшике принесли. Напоили.
— Братцы,— говорю.— Режиссёр,— говорю,— Иван Палыч. Да что ж это,— говорю.— По ходу,— говорю,— пьесы ктой-то бумажник у меня вынул.
Ну, устроили обыск у любителей. А только денег не нашли. А пустой бумажник кто-то в кусты кинул. Деньги так и сгинули. Как сгорели.
Вы говорите — искусство? Знаем! Играли!»
1925г.