О писателя Борисе Зайцеве известно многим: о его каширском имении Притыкино, о его жизни до революции, об его эмиграции, огромной любви к жене и т.д. Когда-то я писал о нем статью, или доклад, или реферат, не помню. Столкнулся с полном отсутствием фотографий. Текста хватало, а вот с визуальным рядом была беда.
С тех пор прошло много лет и все эти годы я пытался выудить из мутного потока интернета хоть крупинку информации об этом интересном человеке.
Но все, что мне попалось до этого, были лишь документы на имение и разная бюрократическая шелуха.
И тут Музей истории литературы им. В. И. Даля выдал на гора с десяток чудесных снимков семьи Зайцевых.
Не подкачал и Орловский музей им. Тургенева, в котором, оказывается, есть уникальная экспозиция, посвящённая Зайцеву.
С ними я вас сегодня и знакомлю. В перемежку с цитатами из Зайцева, в которых есть про Каширу. Для атмосферы.
"25 сентября. (В России)
...В деревне это был "Сергиев день". Праздник очень известный. Нельзя сказать, чтобы крестьянин каширский хорошо знал, когда жил и что делал преп. Сергий Радонежский, но на Сергиев день ярмарка. Это всем интересно.
Утром подают тарантас, тройкою. По колейной сухой дороге катим к соседям в Захарьино -- в сребристом просторе полей, рощ уже голых. Дымок кой-где из трубы в Козловке -- вкусный сентябрьский дымок. Пахнет в такие утра печеным хлебом, овином, замашками.
Вдалеке, над парком захарьинским, шпиль и крест церкви. Осень! Мимо этой церкви, с погостом при ней, прогремит тарантас, а там липовая аллея, елочки, дом времен александровских, белый, с двусветной залой.
Встретят друзья. С хозяином выйдем на балкон из кабинета его огромного, оттуда широкий вид. Александр Аркадьевич так же крупен и представителен, как его дом, как просторный костюм на нем. В подзорную трубу будем рассматривать леса за Беспутою, туманно сизеющие. Там со скромным соседом охотились вчера за зайцами гончие "тихи-тахи, тах-тах-тах"... А нынче смотрим, не едет ли еще какой гость.
По Беспуте же ярмарка. К ней, поболтав, тоже спустимся. Кум Сычев, свежий, краснощекий, в поддевке, похлопывает плеточкой по сапогу -- "да, да, да, на ярмарку... да". Барышни одеваются, выбегают из дому, хохочут -- и все мы спускаемся вниз, к мельнице и реке.
Ярмарка вроде цыганского табора. Под благословением Сергия можно купить на ней и хомут, и игрушку, и свирестелку, и обод на колесо, и платок. Да и по-плотничьему, Сергиеву делу все, что угодно.
Это Россия давних, мирных лет. Накупили ненужных пряников, молодежь нахохоталась-вернулись нахохоталась-вернулись домой прямо к обеду: пирог, индюшка, в графинчике водка. "Мирное житие" российское, день за днем, кому что по силам: у одних богаче, у других беднее. Но смысл один. Сергий Сергием, и день его отпразднуем, но все покойно, сытно, так вот и идти будет, от ярмарки до ярмарки, среди помещиков, мужиков, с гончими, водочкой, земством, выборами в Кашире.
И ныне все как полагается. В невысокой столовой даже тесно -- подъехали еще помещики, некоторые с собаками, в черкесках, с арапниками. Собаки лезут под ноги, барышни опять взвизгивают. Пахнет смазными сапогами и табаком.
А хозяин в конце стола на председательском месте, командует графинчиком, быстро возобновляемым. "Кум, по единой, с грибочком"... "Не откажусь, не откажусь, да, по единой, за здоровье милых барышень".
В шуме и гаме протекает обед, без особых церемоний. А потом в зале танцы, старшие же засели за пиво, займутся и картами -- это уж надолго. Перед вечером тот же наш тарантас застучит по наезженной дороге, в сентябрьских сумерках, мимо садов с последними антоновками, мимо погоста, ждущего Александра Аркадьича, как и всю прежнюю Россию. Кучер наш из-за ярмарки на взводе. Лошади это чувствуют и идут нервно. Проезжаем шагом мимо риг копёнкинских, поздние грачи кружат над ними, в таинственном небе. Вниз под горку лошади подхватывают -- катят неестественно, коренник с рыси сбивается на скок - мы летим куда-то и ничего о судьбах своих не знаем. Прочно и сытно сидели, а вот теперь летим. Что впереди? Мостик? Лошади успокаиваются. Переезжаем шажком. Ничего мы не знаем. Как угадать день Сергия через тридцать лет? "
"10 ноября 1940. Париж.
В холодные дни солнце кроваво вставало над нашей деревней. Было тихо, морозно, лежал неглубокий снег. Со станции Мордвес каждый день привозили газету. Успехи, успехи! Какая смертная тоска в эти морозные ноябрьские дни!
Кончились последние белые, в деревне поднялась температура.
"Веру надо на лесные работы, она здоровая. А Бориса в Каширу в исполком, писарем. Он писатель, вот пусть и пишет" -- таков голос правящих сфер.
Ни Борис, ни Вера в руки не дались. Путь лежал на Москву. А там -- "на дальний запад". И вот двадцать лет мы уже здесь. Будем ли дома? и лежать ли нам в Москве на Девичьем, с матерью на Дорогомиловском, или здесь, на углу rue Thiers. Этого мы не знаем."
Б.К.Зайцев. "Дни" (Дневниковые записи 1939-72 гг. )
Много радостного и прекрасного дал этот роман с Флобером, радость чистейшего искусства, радость учения, общения с великим художником, столь простым, благородным, одиноким. Среди зимы удавалось уезжать недели на три в деревню, под Каширой, и в отцовском доме невозбранно трудиться над флоберовским словом. Окно небольшой комнаты с ковром по стене над тахтой, с рогами и ружьями на них, голландской печью, всегда жарко натопленной, выходило на открытый балкон. Летом он тонул в жасмине. Теперь, в декабрьские дни, метель завивала по нем белые змеи, он весь в тумане, на стекле окошка налипли снежные узоры, иглы, звезды, фантазии не хуже таинственных стран Флобера. За небольшим столом бился некто над трудными местами мастера, искал, вставал, ходил… Метель трясла немолодую крышу дома, дергала ставни. Из окна тянуло холодом.
"Революционная пшеница …
Годы после войны прожили мы в деревне, тульском имении отца. Не могу сказать, чтобы нас обижали. Меня не только не убили, но и заложником не взяли. Не лишили и крова. Я занимал по-прежнему свой флигель. Мне вернули книги, реквизированные во время моей отлучки: все Соловьевы и Флоберы, Данте, Тургеневы и Мериме не без торжественности возвратились (в розвальнях) домой — на родные притыкинские полки.
Правда, пришлось воевать: молодой, бешеный коммунист в Кашире, местный министр просвещения, библиотеки не хотел возвращать. Когда жена моя явилась к нему с разными «мандатами», он отказался их исполнить. В исступлении кричал:
— Вижу, что подпись Каменева! Пусть Чека из Москвы едет. Пусть меня расстреляют, не отдам народного достояния!
— Да ведь это муж на свои деньги чуть не всю жизнь собирал…
— Ваш муж и так все знает — зачем ему книги, а народ жаждет просвещения…
В товарище Федорове, или Федулине, была искренность. Он искренне ненавидел нас, по его мнению, угнетателей народа. Малограмотный — искренне полагал, что «народ» жаждет прочитать Вячеслава Иванова и «Образы Италии» Муратова. Хуже, конечно, было то, что половина книг оказалась на французском языке.
Комическое же состояло в Чеке: из Москвы жене удалось достать столь грозные бумаги, что ими можно было припугнуть каширского Сен Жюста. К чести его, он не испугался.
— Хотя бы сам Карл Маркс пришел и потребовал — не отдам. Пускай расстреливают, наплевать. Через несколько же дней потух, успокоился, и сдался на простое соображение: книги для меня орудия производства.
— Орудия производства мы обобществляем, — хмуро сказал было сначала.
— Да, в капитализме. Но я кустарь самоучка..."
"Нерадостно вспоминаешь поездки того времени: тряску в телеге, мытарства с разрешениями, билетами, забитые толпой вокзалы, запакощенные вагоны. Только осенние поля наши, крестцы овсов, запах мякины конопли в деревнях, теплый дымок над трубами, спутанные лошади в ложочке — вечный пейзаж России — всегда прекрасны. В Кашире пришлось прожить целый день. Мы останавливались у знакомой дамы железнодорожницы. Привозили ей ковриги хлеба, а она выхлопатывала билеты.
Б.К.Зайцев. "Москва"
(Последняя цитата говорит о том, что Борис Зайцев бывал именно на Станции. Где ещё могла жить дама-железнодорожница?).
Многие фотографии не датированны, но складывается впечатление, что сделаны они в одно время, приблизительно летом 1913 г. Такое ощущение, что кто-то, не исключая и самого Бориса Константиновича, в имении привёз/купил фотоаппарат и снимал все что на глаза попадётся: гостей, крестьян, девок, детей, лошадей. Меня, как краеведа, больше всего интересовали, конечно, виды имения. Но, кроме одной фотографии, ничего стоящего не нашлось. Бытовые сцены. И на том спасибо.
P.s. Кстати о Орловском литературном музее. Неплохо было бы увидеть их выставку, посвящённую Б.К. Зайцеву, в Кашире.
Очень символично возвращение писателя в места, которые он искренне любил и из которых отправился в своё изгнание.
P.S. Уже после написания статьи я таки собрался в Притыкина. Снег сошел, дороги просохли. Но, все равно, без внедорожника в Притыкино не попасть.
В деревне постоянно проживает только один дед. Говорит, что местный. Рассказывает про старого барина со слов своей бабки. Старый барин, отец писателя, был, по его словам кутила и дебошир. Любил сорить деньгами, в буквальном смысле, разбрасывая их на улице
Дед приезжих не любит. Говорит, что ходят, рыщут, спрашивают. Многие - с металлоискателями.
Живет дед в вагончике. В домах живут приезжие дачники. Дед, явно, ведет какой-то мутный бизнес и нашему приезду не рад. Рассказывает про дочь Зайцева, Наталью. Она приезжала сюда в 90-х. Помнит её приезд.
Идем смотреть усадьбу. От дома остались только камни фундамента, которые обнажились потому, что упало дерево и его корни выворотили кусок основания постройки.
Зато сохранился старый барский пруд. Вокруг бродят олени. Жизнь продолжается.
________________________________________________________________________________
В заголовке фото: г. Фотография. Из архива Надежды Федоровны Кузнецовой - воспитанницы Б.К. Зайцева. Пейзаж. Парк в Притыкино Тульской губернии..
№в Госкаталоге: 7215199 № по КП (ГИК):ОГЛМТ ОФ-22710
Котов Роман март 2024г.
Адрес оригинальной статьи: https://vsegdakotoff.blogspot.com/2024/03/blog-post_23.html