Люблю ассоциации. Когда видишь что-то или кого-то и начинаешь сразу думать с чем это ассоциируется, что/кого напоминает. Фантазия начинает буйствовать.
Бежит себе собака по интересам своим собачачьим. Маленькая, лапки семенят, ухи трясутся. Смешная и такая деловая одновременно. На работу бежит, наверное, торопится. Гляжу и вижу в ней маленькую, серьезную женщину. Держит все под контролем. Всегда: в тонусе, в моменте, в ресурсе. На чиле никогда. В потоке, да Боже упаси.
Или дог шагает. Это солидный, знающий себе цену благовоспитанный господин. Ни дать ни взять лорд, не меньше. Никогда себе не позволит побежать. Сам себя несет. Одно слово - порода.
К чему это я? Да к тому, что месяцы июнь и июль у меня ассоциируются с детьми, а вот август с их мамой.
Июнь - подросток. Этакий шалопай из начальной школы, выскочивший в начало пубертата. Кричит, руками размахивает, веселится. Глаза горят, сам вертлявый, будто в одном месте шило у него, эмоции через край.
Июль - старшеклассник. Слегка надменно, с усмешкой смотрит на потуги июня казаться крутым. Искоса поглядывает на девчонок, но так, чтобы те не запалили.
Август - мама этих двух прекрасных дитятков. Она знает лучше всех их шишки, ссадины, драмы, те, что внутри и снаружи. Мама молода и мудра одновременно. Для себя - молода. Для детей - умна и мудра, потому что мама. Априори.
Августовским темным вечером, пока мама в соседней комнате вешала занавеску на окно, а папа мирно посапывал, я наслаждалась, тем что:
- слушала как на улице стрекочут сверчки
- я юна (13 лет это вам, знаете ли, не 20 уже)
- еще целый август впереди (до школы, как раком до Китая)
- Аксинья и Гришка Мелехов все-таки воссоединились (да, да, я знаю, что мне в мои младые годы рано еще читать “Тихий Дон” Шолохова, но там така любовь, така любовь)
- удалось наконец-то дотянуться и почесать большим пальцем правой ноги место укуса комаром на мизинце левой ноги . Каааайф. Идиллия.
Внезапно томную тишину вечера бессовестно нарушил страшный грохот в соседней комнате. Ветром сдуло с дивана. Гришка с Аксиньей вновь поругались. Мчась полтора метра до комнаты, решила, что в детдом добровольно не сдамся, уйду партизанить.
Навстречу из комнаты в ноги кинулась кошка, врезалась и умчалась в неизвестном направлении, тряся хвостом и вращая глазами как прожекторами в разные стороны. Радует, что не крестилась.
Влетев в комнату, лицезрею маму, лежащую на полу в полушпагате на гладильной доске, частично прикрытую занавеской. Спина ее мелко подрагивает от беззвучного смеха. Рядом на кровати совершенно безумными глазами на эту картину смотрит папа и задает соответствующий “фольклорный” вопрос о причине столь странной позы и предшествующему ей звуковому сопровождению.
Минут пять мы ждали когда мама сможет внятно, не уходя в истерический от смеха припадок, рассказать перипетии водружения текстильного полотна на исконное место.
Просто мудрой женщине не хватило длины рук, чтобы повесить занавеску к карнизу. За стулом идти было влом. Рядом стояла гладильная доска. Дальше как в тумане. Видели серфера на доске когда-нибудь? Ну вот, собственно, полушпагат случился тогда, когда гладильная доска решила посоревноваться с мамой в крутости поперечного шпагата.
Мудрой женщине-августу на тот момент было 36 лет. Дитя-июнь аплодировала стоя.
Сегодняшняя 44-летняя женщина-август вешала занавеску. Стула рядом естественно не оказалось. Зато стояла гладильная доска. Хитро подмигивала и зазывно улыбалась. Вчерашнее дитя-июнь искушению не поддалось. Обременная житейским опытом, осталась тверда как скала.
“У тебя растет дочь” - между тем тихонько шепнула доска.
