Химия и жизнь дальневосточного учёного Олега Максимова
Жизнь химика Олега Максимова (1911–2001) — готовый сюжет для романа. Он рос во Владивостоке смутного времени, изучал тихоокеанских рыб, отбывал срок на Колыме, добывал целебные вещества из морских ежей.
Владивосток: утиная охота и рыбий жир
Будущий учёный родился в Москве. В годы Гражданской войны его семья решила уехать из голодной столицы, и Олег пошёл в первый класс в Томске. С 1919 года они жили во Владивостоке, который тогда находился под властью Колчака и был полон интервентов — даже японская йена ходила как валюта. "Вечерами на улицах постреливали," — вспоминал учёный. После "японского выступления" в 1920 году его отец таинственно уехал в Харбин, и с тех пор Олег его больше не видел.
Мать сняла комнатку у мыса Бурного, где сейчас вырос отель-долгострой. По соседству, в бухте Фёдорова, находился посёлок корейцев, ловивших селёдку и трепангов. Олег вскоре сам стал заядлым рыбаком, ловя краснопёрку и скумбрию у Морвокзала — тогда вода в Золотом Роге была кристально чистой.
Мама работала на Пастеровской станции, и именно там у Олега начался интерес к химии. Однажды его и других ребят выгнали от витрины магазина Кунста и Альберса (нынешнего Владивостокского ГУМа). В отместку Олег взял "ужасно вонючее вещество" — тиоацетон — и облил им вход в магазин. "…Мы с удовлетворением наблюдали, как все огибали этот магазин и шли мимо", — вспоминал он. Другим увлечением стало радио. Подросток сам собирал передатчики и даже наладил связь с Африкой.
В 1925 году Олег Максимов поступил в Промышленно-экономический техникум, который открылся в здании бывшего Владивостокского коммерческого училища на Суханова. Преподавание там было на высоком уровне, ведь во Владивостоке находилось много беженцев, включая столичную профессуру. После окончания техникума Олег недолго работал в Москве в лаборатории диэлектриков Госэлектротехтреста. В то время стране нужны были пластмассы и изоляционные материалы, которые производил лишь один завод — "Карболит". Это место связано с именем знаменитого философа и учёного Павла Флоренского, который там трудился.
В 1930 году Максимов вернулся во Владивосток и устроился в ТИРХ — Тихоокеанский институт рыбного хозяйства (позже он стал ТИНРО). Здесь он занимался изучением жиров промысловых рыб — как в лаборатории, так и на природе. Однажды, в 1931 году на острове Путятина, Олег случайно заговорил с "просто одетым старичком" и только позже узнал, что это был известный писатель Михаил Пришвин.
Стране срочно требовалась пища, чтобы накормить полуголодное население. Вскоре нарком пищевой промышленности Анастас Микоян начал заниматься дальневосточными рыбными промыслами, открывая для страны такие деликатесы, как камчатские лососи и крабы. Владивостокские учёные также сыграли важную роль в этом начинании. Среди них были самоучки — как, например, гуру засола и добрый знакомый путешественника Владимира Арсеньева Трофим Борисов, автор книги "Тайна маленькой речки". Максимов так вспоминал то время: "…В промысловых количествах добывались жиры тюленей, моржей, сивучей. Вся жировая продукция шла через нас, а впоследствии и продукция китового промысла… Кета, чавыча, горбуша… сельдь, треска — всё это надо было впервые химически охарактеризовать и оценить пищевые достоинства… Подвести научную базу для промышленной переработки рыбного сырья… Никто не имел понятия о составе этих рыб, об их пищевой ценности".
Олег Максимов начал активно публиковаться, чаще всего в соавторстве с коллегой Михаилом Белопольским: "К химической характеристике жиров приморских лососёвых", "Китовые жиры", "Жиры рыб и морских животных Дальнего Востока"… С 1932 года Максимов параллельно работал в Дальневосточном филиале Академии наук СССР, куда его пригласил академик Владимир Комаров.
В те годы, с 1932 по 1933, было особенно тяжело — страна переживала голод. Максимов вспоминал, что выживал благодаря охоте и рыбалке. В пригороде Второй Речки он охотился на уток и бакланов, запекал их в глине, а однажды даже решил попробовать запечь полоза.
В 1934 году он экстерном закончил университет и отправился в Москву на стажировку. Он стал кандидатом химических наук, получив степень по результатам своих публикаций, без защиты диссертации. Вернувшись во Владивосток, он не подозревал, что его жизнь скоро изменится.
Колыма: артист тачки и лопаты
Владимир Рудаков, который недолго управлял жировой лабораторией в ТИРХе, тайком уехал в Маньчжурию. Он передал письмо заведующему технохимическим отделом института Евгению Курнаеву через корейца-контрабандиста, в котором звал его, а также Максимова и Белопольского в Харбин. Однако контрабандиста поймали, и письмо попало в ненадежные руки, после чего за учеными начали следить.
24 декабря 1936 года арестовали Белопольского. В тот же день Максимов поговорил с коллегой Игорем Кизеветтером, который посоветовал ему "разоружиться" и обвинить Курнаева и его команду в вредительской деятельности. Максимов не стал клеветать на людей, с которыми работал. А уже 28 декабря пришли и за ним — прямо в ТИНРО, который тогда находился на Ленинской, 20 (сейчас здесь расположен Музей истории Дальнего Востока имени Арсеньева).
В июле 1937 года военный трибунал приговорил "группу вредителей из ТИНРО" к расстрелу. Однако казнили только двоих из семерых, в том числе Курнаева, остальные получили более легкие наказания. Максимов вспоминал, что следователь Виленский посоветовал ему написать прошение о помиловании, не отрицая вины. Он последовал этому совету и получил восемь лет лагерей.
Интересно, что вскоре расстреляли почти всех, кто был причастен к делу: следователя Виленского, его начальника Варенберга, председателя трибунала Стасюлиса, а начальник приморского НКВД Визель отравился в тюрьме. Кизеветтер, которого Максимов подозревал в своем аресте, выжил и сделал успешную карьеру.
В своих записях, выпущенных в 2002 году Дальневосточным отделением РАН, Максимов описывает свой путь через пересылку в районе Моргородка и пешком до Чуркина. Он был владивостокцем, что делает его воспоминания особенно ценными, ведь многие иногородние авторы путаются и ошибочно говорят, что пересыльный лагерь находился на Второй Речке.
Его погрузили на пароход "Кулу", где условия были непростыми: тройные нары в кубриках и "скворешни" за борт вместо туалетов. Максимова, который не страдал морской болезнью, привлекли к разносу воды и пищи: хлеб и солёная горбушка. Под самым Новым годом 1938 года он оказался в Магадане, где получил теплую одежду — бушлат, телогрейку, валенки и ушанку, а также назначение на золотой прииск.
Большую часть 400 километров до Стана Утиного в Ягоднинском районе они шли пешком. На прииске Юбилейный работали в тяжёлых условиях: вскрывали торф, промывали песок и трудились по 12 часов в сутки. Это был один из самых сложных периодов его жизни. В августе 1938 года он чувствовал себя плохо и попал в больницу: "Выходила меня замечательная врачиха, меня перевели в инвалидную бригаду".
Постепенно молодость и сильный организм взяли своё: "Сумел втянуться в работу и удовольствовался лагерной пайкой… мастерски научился катать тачку, управляться с кайлом и лопатой… мышцы окрепли, и труд стал менее мучительным".
Летом 1939 года его неожиданно забрали с прииска и повезли в другое место. Конвоир сказал, что он будет работать по специальности в химической лаборатории. В то время Максимову это звучало как нечто невозможное: "Колыма" и "лаборатория" казались совершенно несовместимыми.
Химия в Дальстрое: тайны аркагалинского угля
Лаборатория располагалась в заброшенном посёлке Аркагала, находящемся в Сусуманском районе, почти в 700 километрах от Магадана. К началу 1940 года здесь собралась дружная команда химиков и инженеров, и их главной задачей стало создание "газгена" (транспортного газогенератора) — устройства, которое могло бы работать на местном угле. Дело в том, что бензин и солярка были на Колыме дефицитом, поэтому всем сердцем верили в "газгены", которые позволяли автомобилям ездить на дровах. Хотя даже лиственницы в этом далёком районе были в дефиците, геолог Борис Вронский нашёл уголь.
Максимову предстояло изучить свойства угля, который здесь добывали, чтобы подобрать подходящий для газгена. Это напоминало о Павле Флоренском, который, будучи репрессированным, продолжал заниматься наукой — он исследовал вечную мерзлоту в Сковородине и водоросли на Соловках, но его судьба была трагичной: в 1937 году его расстреляли.
Большинство з/к после утреннего развода вели из лагеря в шахту, а Максимова — в вольный посёлок, в лабораторию. Он был расконвоированным, свободно ходил по окрестностям, спускался в горные выработки. "В самом лагере было довольно комфортно и чисто, а главное — всегда тепло, так как уголь был даровой… — вспоминал он. — Я был в какой-то мере счастлив и все свои силы и знания старался отдать любимой работе".
Когда началась война, поставки огнеупорного кирпича на Колыму остановились, и топливо для литья стало дефицитом. Вагранки простаивали, а горная техника нуждалась в ремонте. "Я почувствовал себя обязанным выступить перед руководством Дальстроя с рядом предложений", — вспоминал Максимов. Однако Максимов нашёл залежи аргиллита — огнеупорной глины — и быстро наладил в Аркагале выпуск кирпича и полукокса для вагранок. Он с гордостью сообщал: "В Дальстрое началась настоящая борьба за продукцию нашего завода!"
Изучая угли, Максимов сделал неожиданное открытие. Во время войны на Колыме люди страдали от желудочно-кишечных заболеваний. Олег Максимов решил использовать соли гуминовых кислот, которые содержатся в угле, как лекарство. Испытания вёл на себе: "Порция несвежей похлёбки вызвала нужный эффект, и я стал лечить себя… Уже к концу второго дня нужда в лечении отпала". Начальство дало "добро" на применение препарата, им удалось вылечить тысячи больных.
Позже, во Владивостоке, Максимов попытался внедрить своё средство в официальную медицину, но без успеха: "Наступил век антибиотиков… все слепо верили в их безотказность и безвредность, и заниматься "знахарством" никто не захотел". Вспоминается профессор Лев Зильбер (брат писателя Вениамина Каверина) — иммунолог, в 1937 году открывший на Дальнем Востоке вирус клещевого энцефалита.
Оказавшись в Печорлаге по ложному обвинению, он наладил производство препарата из ягеля для борьбы с пеллагрой. Как и Зильбер, Максимов спасал жизни с помощью простейшего, но эффективного средства — угля.
Знакомство с Шаламовым: "Как он ненавидел этот принудительный труд!"
В Аркагале Максимов подружился с врачом Сергеем Луниным и даже помогал ему на операциях. В 1941 году во время их вечерних встреч появился "высокий синеглазый брюнет с суровым лицом" — Варлам Шаламов, будущий автор "Колымских рассказов", который прибыл на Колыму на одном пароходе с Максимовым.
Максимов запомнил Шаламова как человека с непростым характером, резким в своих мнениях, но с отличным образованием и удивительной памятью. "Варлам был очень истощён и с трудом справлялся с работой в шахте, был перманентно голоден — его истощённому крупному телу требовалось много пищи, — вспоминал Максимов. — Мне удалось… устроить его в лабораторию. Здесь он выполнял несложные анализы, которым я его обучил, но главным образом был занят переписыванием разных бумажек, т. к. машинки в лаборатории не было".
Воспоминания Максимова о Шаламове были опубликованы в шестом сборнике, который вышел в 2023 году благодаря биографу писателя Валерию Есипову. Автор сборника отмечает, что некоторые мнения Максимова могут показаться странными. Так, Максимов пишет: "…Как мало тем же злым Шаламовым… сказано благодарных слов о лагерных врачах и их трудной и самоотверженной работе". Есипов парирует: "Максимов не очень внимательно прочёл "Колымские рассказы", не заметив множества случаев, где Шаламов с большим теплом говорит о лагерных врачах (А. М. Пантюхове, Н. В. Савоевой, А. А. Рубанцеве и других)". В другом месте Максимов говорит о Шаламове: "Как он ненавидел этот принудительный труд! Часто он "филонил" в шахте даже не потому, что не было сил, — просто не мог себя заставить взяться за работу, и это создавало массу трудностей для тех, кто пытался ему помочь, с трудом добиваясь его перевода на более лёгкую работу".
Есипов считает, что здесь справедлива только первая фраза: "Шаламов… в силу своей особой духовной организации… изначально воспринимал… любого рода принудительный труд как величайшее унижение и оскорбление. Без этого чувства… вряд ли были бы написаны "Колымские рассказы".
Снова Владивосток: секреты морских ежей
История с полукоксом и огнеупорным кирпичом, пишет Максимов, сделали его в Аркагале "популярной личностью": "…Даже оперуполномоченный ("кум") благосклонно ко мне относился. Ему я помогал уличать заворовавшихся торговцев из вольнонаёмного магазина, подмешивавших… дешёвый американский крахмал к строго нормированной муке, разбавлявших спирт". Порой Максимов запросто брал у кого-нибудь ружьё и шёл стрелять уток.
Летом 1943 года он стал вольным — срок уменьшили на полтора года за "самоотверженный труд и безукоризненное поведение в быту". Но он остался на Колыме ещё надолго. С 1945 года снова начались публикации: в журнале "Колыма" появилась его статья "Аркагалинские огнеупорные глины и их обогащение".
На Колыму приехала Елена Лаговская, его коллега по Владивостоку. Они поженились, и у них родились двое сыновей. Максимов начал работать в Хасыне в Центральной химической лаборатории Северо-Восточного геологического управления. Он купил мотоцикл "Иж-49", увлекался рыбалкой и охотой.
С 1960 года Олег Максимов снова во Владивостоке. Ему почти 50, но он вновь считается "молодым учёным". Когда-то он изучал жиры, потом угли, чем заняться теперь, учитывая, что на Колыме он не мог следить за научной литературой? Его звали в ТИНРО, но он отказался: теперь институтом руководил Кизеветтер. С 1964 года, когда был создан Институт биологически активных веществ (ныне — Тихоокеанский институт биоорганической химии ДВО РАН), Олег Борисович работал там.
Сначала Максимов закончил свои исследования угля, которые начал на Колыме. Восстановить кандидатскую степень у него не получилось, и пришлось защищать диссертацию заново. С 1971 по 1986 год он руководил лабораторией химии природных хиноидных соединений. Его научные работы по морским ежам привели к созданию препарата "Гистохром", который используется в кардиологии и для лечения ожогов глаз. Изучая таёжные растения, Максимов разработал "Максар" для лечения гепатита и цирроза. А исследования лишайников дали возможность выделить противоопухолевые вещества. И всё это началось с его юношеских шалостей с тиоацетоном!
"Если бы я продолжал разрабатывать те вопросы, которые начал, добился бы гораздо большего… Наши с Белопольским публикации были первыми в СССР по химическому составу рыбьих жиров", — говорил Максимов.
Несмотря на трудности в молодости, ему удалось достичь впечатляющих результатов в нескольких областях науки. Как будто в награду за непростую молодость, он прожил долгую и продуктивную жизнь. Дважды кандидат наук, главный научный сотрудник ТИБОХа, автор более 150 научных работ и изобретений, он посвятил 70 лет своей жизни науке. Максимов скончался весной 2001 года, накануне своего 90-летия.