Лариса Гребенюк
Однажды в детстве я поняла, сколько ярких впечатлений может подарить раннее летнее утро, если ты его не проспишь! Проснувшись как-то раньше обычного и обнаружив, что бабушкина кровать уже аккуратно заправлена, я вскочила и наспех одевшись, выбежала на крыльцо. Открывшийся предо мною мир был прекрасен: чисто выметенный двор заполняли волны солнечного тепла, ласковые как заботливые бабушкины руки. Солнышко, забавляясь, пускало во двор лучи так же, как озорные мальчишки запускают бумажные самолётики: запустят, насладятся полётом, провожая самолётик взглядом, и снова запустят! Под напором набирающих силу солнечных лучей ночная прохлада отступала, неслышно отползая в отдалённые уголки двора, прячась в палисаднике и оседая прозрачными капельками росы на листьях растущих там кустов и на стеблях окружавшей их травы. Быстрые лучики настигали убегающую прохладу, и на росных каплях тут же начинала искриться радуга. Её переливы преображали растущие вдоль ведущей вглубь двора дорожки ягодные кусты: кустарники тут же начинали походить на важных королевских придворных, красующихся в осыпанных алмазами пышных зелёных нарядах. Двор оживал, наполнялся звуками: размеренное воркование голубей на дедушкиной голубятне перебивала своим щебетаньем пара ласточек, проверяющих надёжность выстроенного ими под крышей нашего дома гнезда. Со стороны вишнёвого дерева, на котором дедушка весной соорудил скворечник, доносилось разноголосое «чоканье» уже подросших скворчат. Как оказалось, все во дворе уже заняты делом! Вот и бабушку я обнаружила в кухне за необычным занятием: она собирала в белоснежный лоскут ткани какую-то снедь. Добавив к собранному бутылку с молоком, бабушка завязала концы лоскута в узелок и поместила его в стоявшую на столе корзинку. Корзина походила на ту, что служила для пасхальных куличей, но выглядела приземистей и шире. Я с удивлением заметила, что на бабушке была легкая белая косынка, отороченная по краям узкой полоской кружева. Косынка эта надевалась редко, – «по особым случаям», поэтому сидеть ей на бабушкиной голове, видно, было непривычно: не удержала она серебристую прядку бабушкиных волос, позволила ей выбиться наружу и слегка завиться у правой щеки. «Особым» был и передник, подвязанный поверх светлого летнего платья. Его пышные оборки топорщились веером по бокам и над карманами, придавая «праздничность» бабушкиному образу. Судя по наряду и по приготовлениям, бабушка готовилась к какому-то выходу.
– Бабушка, ты куда?! – с тревогой спросила я.
– А кто это тут, не поздоровавшись, доброго утра не пожелав, сразу с вопросами накинулся, неужто наша внучка? – пряча в глазах улыбку и пытаясь придать голосу строгость, ответила мне вопросом на вопрос бабушка.
– Доброе утро, бабушка, – признала свою оплошность я. – Ну скажи, пожалуйста, куда ты собираешься? – легкая нотка обиды зазвучала в моём голосе. Редко бывало, чтобы бабушка не рассказала мне заранее о своих планах.
Так уж у них с дедушкой заведено: сядут рядком, обсудят предстоящие им дела, договорятся что да как, и обязательно в конце обрисуют и то, что лично мне предстоит делать. А надо сказать, дел для меня набиралось немало: вот, к примеру, дедушка с бабушкой заняты посадкой огорода, – и мне выделяется грядочка земли, выдаются игрушечные грабельки и лопатка, детское ведёрко заполняется мелкими картофельными клубнями: смотри на взрослых и – делай; бабушка занимается стиркой, – и мне предстоит в маленьком корытце кукольные платьица выстирать. А сегодня вдруг, – внеплановые бабушкины сборы! К счастью, она, уловив моё беспокойство, успокаивающе разъяснила:
– Троица в это воскресенье, – нужно в степь сходить, за чабрецом.
«Так вот для чего корзина!» –догадываюсь я.
– Вместе придётся идти, – чуть притворно сокрушаясь, продолжает бабушка, и морщинки лучиками расходятся у её добрых серо-зелёных глаз. – Мне же одной столько не набрать, да и обратно нести тяжёлую корзину сложно будет, – вдвоём легче справиться.
«Вместе!» – только и слышу я. Остальные слова оттесняются радостью, вызванной скорым наступлением Троицы. Дни недели я уже хорошо знаю, – каждый вечер дедушка доверяет мне отрывать листочек настенного календаря: мы с ним тщательно проверяем, какой день недели сегодня прошёл, вспоминаем, какой был вчера и радостно загадываем, какой будет завтра. Сегодня, я это хорошо помню, – пятница. Выходит, праздник уже послезавтра! На Троицу, как заведено, будут гости – мои дядя и тётя со своими семьями. В каждой семье имеется по двое мальчишек, это – мои четыре братца. Все они старше меня, но ненамного, и, как и все мальчишки – большие выдумщики: наверняка, и в этот раз будем играть «в приключения»! Но это в воскресенье, а сейчас – главное, чтобы бабушка не передумала! Мне пока невдомёк, что стебли чабреца, для сохранения аромата укладываемые в корзину бережно и свободно, не будут много весить; поэтому искренне заверяю бабушку, опасаясь, чтобы она не передумала брать меня в помощницы:
– Ба, я умею такие корзины носить!
Покормив меня завтраком, бабушка подаёт мне оказывается, уже приготовленную, подходящую для выхода в степь одежду: «Да разве я без тебя ушла бы за чабрецом» – теперь широко улыбается она и добавляет: «Разбудить тебя просто не успела, ты вон как рано сегодня вскочила».
Я стараюсь быстро одеться, – знаю уже, что в степь нужно поспеть до обеденного зноя. Откуда знаю? – Наверное, из многочисленных бабушкиных рассказов, начинавшихся почти всегда словами: «Расскажу тебе, как раньше было...» Слушанье таких рассказов тоже входило в список причитающихся мне дел. Станет, бывало, бабушка исполнять какую-то монотонную нескончаемую работу: то ли крупу гречневую перебирать, чтобы потом перед готовкой на это время не тратить, то ли ветошь на тонкие полоски раздирать, связывать полоски в длинные ленты и в клубки скатывать, чтобы потом из клубков этих новые половики в дом изготовить, то ли ещё что… Но, чтобы ни делала она, не прервётся, пока не закончит. А меня рядом с собой посадит для присмотра и рассказами о том, «как раньше было» занимает... Одевшись, показываюсь бабушке. Она одобрительно оглядывает меня: платьице легенькое, но с рукавчиками, чтобы плечи не обжечь, – солнышко в степи жгучее; сандалики видавшие виды, – зато удобно будет по крутым дорожкам пробираться; и наконец, панамка, прикрывающая мои коротко стриженные черные волосы : «Без панамки, внученька, нельзя, – темные волосы солнце сильней припекает!»
Наконец, довольные друг другом, мы выходим за калитку.
По каким-то, не интересующим меня тогда причинам, я проводила у своих родителей, живущих очень далеко отсюда, всего-то пару летних месяцев, основная же часть моего дошкольного детства протекала у бабушки с дедушкой, на Донбассе. Шахтёрский посёлок, где они жили, и где вырос мой отец, был густонаселённым. Несколько улиц, испещрённых многочисленными переулками, длинными извилистыми рядами тянулись вдоль быстрой и студеной речки, петляющей в низине. Мы же сегодня держали путь на виднеющиеся вдалеке пригорки, которые, по мере нашего приближения, превращались в полноценные сопки, щедро рассыпанные средь раздольной донецкой степи...
Наш дом находился в старой части посёлка: в отличие от упиравшихся в автомобильное шоссе новых застроек, она как раз примыкала к степной стороне, – поэтому путь наш не длинен, но долог. Долог потому, что я то и дело отвлекала бабушку расспросами, – вокруг ведь столько всего интересного: почему у Степановых ворота красной краской выкрашены, а у Ткачуков –синей; почему у нашего дома скамья широкая, с пологой спинкой, а у этого – лишь тоненькая дощечка на кривые бревнышки приделана; почему я сказала Фроловне «Здравствуйте», а она ответила : «Здрасьте»… А ещё по дороге мы навестили одну старушку, которой бабушка вручила тот самый узелок с продуктами. Я-то думала, что они для нас припасены, но бабушка сказала, что мы и дома поедим, когда вернемся, а вот у этой старушки, может, со вчерашнего дня «крошки во рту не было». «Одна она живет, никого у неё после войны не осталось; пенсию какую получает, – не знаю, но люди с нашей улицы все ей понемногу помогают», – добавила подробностей бабушка, когда мы уже вышли со старушкиного двора. Мне стало жаль одинокую старую женщину, но грустила я недолго. Незаметно для меня мы не только уже вышли из посёлка, но и поднялись по плотно утоптанной тропинке на самую высокую точку пригорка. Бабушка остановилась, взяла меня за руку и, развернув в сторону, откуда мы пришли, спросила: «Ну-ка, посмотри, – видишь, где наш дом?»
Широко распахнутыми глазами я взглянула на открывшуюся моему взору панораму. Внизу–сколько можно было видеть – простиралось зелёное море поселковых садов. Пышные зеленые волны то тут, то там рассекались серыми–из шифера–или рыжими, черепичными, –крышами домов. Между рядами крыш тянулись ленты песочного цвета,– уличные дороги, норовившие поскорее сбежать к реке. Красиво! Но наш дом, как ни старалась, увидеть не смогла. Бабушка указала на яркую красную точку, видневшуюся рядом с одной из крыш: «Вон наш дом, –рядом с ним флаг висит, который вы с ребятами на дереве повесили». Действительно, и как это я не заметила! Самый настоящий флаг теперь виделся мне среди зелёной листвы, а ведь я капризничала, когда бабушка в ответ на нашу с братом просьбу дать что-нибудь, из чего можно соорудить знамя, предложила нам свой красный платок: меня возмутило, что на нем были мелкие белые крапинки. Брат тогда успокоил меня, отвлек, сказав, что некогда нам мешкать, нужно срочно над нашим аэродромом –грушевое дерево – флаг вывесить, ориентир для самолётов указать! Бабушка – молодец, что мне сейчас не напомнила тот каприз: сказала «флаг», а не «платок». Вообще-то, они с дедушкой серьёзным детским играм всегда потакали: бабушка и посуду, и вещи, и продукты, необходимые для игры, всегда в своих запасах для нас находила, а дедушка, бывало, мастерил для нас полочки, ящички, инструменты... С таким набором очень интересные сюжеты разыгрывались, и игра надолго нас занимала… Налюбовавшись вдоволь живописным видом, мы с бабушкой принялись собирать душистые травы. Кроме чабреца, нам подходили еще и полынь, и душица. Сбором занималась, в основном, бабушка. Я видела, как она то и дело наклонялась, найдя подходящее растение. Её, уже тронутые первым летним загаром, сноровистые руки словно птичьи крылья взмахивали над курчавившимся степным покрывалом, выщипывали нужные стебельки и бережно складывали их в стоявшую неподалёку корзину. Иногда она распрямлялась, аккуратно,–тыльной стороной ладони, а не позеленевшими от травы пальцами,–поправляла косынку и мельком взглядывала на меня. По выражению ее лица было заметно, что ей радостно от того, какое удовольствие доставляет её внучке пребывание среди этого раздолья. От бабушкиного одобрения сильнее щекотал мне ноздри запах степного разнотравья , сильнее наполняло восторгом жужжание шмеля, а заливавшийся свистом жаворонок заставлял в любопытстве задирать голову в бездонное июньское небо. Это всё составляло для меня преддверие праздника, в котором, я знала, будут и невероятная чистота в убранном бабушкой доме, призванная быть подчёркнутой тем запахом зелени и ароматом трав, которые мы щедро рассыплем по полу, разложим на подоконники и у божницы; и красота половиков, невесть когда изготовленных бабушкой и называемых ею «дерюжки». От своей новизны половики слегка вздымаются, и, чтобы сгладить их неровность, бабушка попросит меня как следует походить по ним, и обязательно– босиком. Праздничный стол по традиции украсят воздушные пироги, а для нас, ребятишек, бабушка обязательно испечет колобки со смешными глазками из сушёных вишенок. Гости придут с подарками: новый платок или отрез на платье –для бабушки; карандаши и книжки-раскраски –для меня; что-то нужное в хозяйстве–для дедушки. Улыбки, восклицания от радости встреч, внимание нам, детям– это непременно! Но, главное, что, как и в прошлый раз, бабушка именно мне доверит зажечь праздничную зелёную свечу, чтобы ознаменовать начало праздника. Я точно знаю, что каждый из моих наблюдающих за этим братцев, хотел бы зажечь эту свечку сам, но дедушка сказал, что зажигать зелёную свечу–женское дело. И, стало быть, исполнять его внучке…
Каждый раз когда я, теперь сама уже почти бабушка, приношу из храма зелёные свечи и зажигаю их в канун Троицы в своём доме, я слышу пение того жаворонка, вспоминаю моих мудрых бабушку и дедушку, и чувствую ни с чем не сравнимый аромат степного донецкого разнотравья, аромат моего детства.
