26 августа в храме Троицы Живоначальной, что в Троицком-Голенищеве в Москве, прощаются с замечательным пастырем наших дней, почетным настоятелем этой возрожденной им церкви, протоиереем Сергием Правдолюбовым (1950-2024). Батюшка –священник в шестом поколении, его священнической династии 300 лет. 11 его сродников прославлены в лике новомучеников и исповедников Российских.
Предлагаем читателям воспоминания отца Сергия Правдолюбова о его работе в Синодальной богослужебной комиссии с другим подвижником наших дней – архиепископом Алексием (Фроловым; 1947-2013).
Воспоминания записаны главным редактором медиаресурса «Святые online» Ольгой Орловой для книги «Достигайте любви. О жизни архиепископа Костромского и Галичского Алексия (Фролова)»
Такие хорошие люди собрались
…В 2005 году раздается звонок, звонят из Лавры:
– Отец Сергий, с вами хочет поговорить владыка Алексий.
Передают ему трубку:
– Отец Сергий, – говорит он, – мы приглашаем вас работать в богослужебной синодальной комиссии.
– Владыка, я с удовольствием принимаю ваше предложение, – отвечаю. – Но пока я у своего духовника отца Иоанна (Крестьянкина) не спрошу, не могу дать никакого ответа. Я ему сегодня или завтра позвоню, а потом вам сообщу.
Я позвонил в Печоры, отцу Иоанну передали, он подумал-подумал, а потом и говорит:
– Пускай занимается! Там такие хорошие люди собрались в этой комиссии!
Я владыке так и передал:
– Дорогой владыка, – говорю, – отец Иоанн так и сказал, что уж больно хорошие люди собрались...
Он был так доволен!
– Да! Комиссия такая, – подтвердил, – что в ней можно работать.
Он был очень рад. Те несколько лет, которые мы вместе в комиссии трудились, я бы сказал, были лучшими годами, потому что это годы, освященные личностью дорогого владыки. Судя по тому полученному в общении с ним духовному и молитвенному опыту, – это бесценное время.
Погружайтесь в богослужебную атмосферу дня
Когда владыка Алексий приезжал на богослужебную комиссию в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру, там кто-то был также с дороги, кто-то и сам только что от руля, так что работа не сразу начиналась. Владыка с благодарностью вспоминал одного из преподавателей Московской Духовной академии [1], который, приходя в аудиторию, говорил:
– Сегодня у нас память такого-то святого, но кроме этого, сегодня читалось такое-то Евангелие и Апостол, поэтому для того, чтобы начать первую лекцию, давайте сейчас кратенько вспомним, о чем говорилось в Евангелие и в Апостоле, и скажем несколько слов о том святом, чью память сегодня празднуем.
Сам он обязательно начинал работу комиссии так же. Важно было всем вместе погрузиться в богослужебную атмосферу этого дня.
Делился он с нами и впечатлениями о том, что он прочитал, то и дело приводил какую-то поразившую его фразу. Бывало, обратится к игумену Андронику (Трубачеву), который написал несколько книг о своем дедушке отце Павле Флоренском:
– Отец Андроник, как же замечательно сказал отец Павел... – и процитирует внуку слова деда-богослова.
Мог поделиться и своими собственными мыслями, возникшими после прочтения утром евангельского зачала того дня или фрагмента жития святого, чья память отмечалась. Его наблюдения всегда были глубокими, захватывающими, дающими повод задуматься и поразмышлять над сказанным. Это очень сильно всех нас вдохновляло.
100-летие со дня рождения
Когда человек занимается-занимается-занимается текстами, он потом уже так устает, что не может вообще ничего писать и воспринимать. Требовалось как-то отвлекаться. Помню, как-то в такую паузу я сказал:
– Владыка, у моих братьев будет 100-летие со дня рождения...
Он отвечает:
– Какое 100-летие?!
– Они двойняшки, – поясняю, – одному 50 и другому 50.
– А-а.
– Я им купил настоящие архиерейские скуфейки...
– С крестами, что ли, из стекляшечек?!
– Да нет, владыка, просто сшитые хорошо, по-архиерейски, – больше ничего.
Он так развеселился:
– Отец Сергий, ты сейчас поедешь в Москву, заедь ко мне, я им подарю по кресту с украшениями.
Я заехал, и он достал один крест и другой – для моих братьев. И подарил их. Потом я братьев сфотографировал с этими крестами и в архиерейских скуфейках и показал владыке. Это было очень трогательно, что он подарил эти кресты моим братьям. Как так? Почему? А вот такая была у него душа: открытая и светлая. Ныне уже один из братьев умер. Я сейчас этот крест отца Феодора, по благословению того, кем он унаследован, иногда надеваю и служу в нем на праздник. Это крест владыки Алексия.
А мне он подарил крест из белой кости, вырезанный каким-то якутом где-то на Дальнем Востоке из бивня моржа. Если присмотреться, на этом кресте у Господа глаза, как у жителей тех мест, узкие. Владыка подарил мне этот крест на красной подложке. Где-то святыня была на выставке. Там даже была надпись: «Сей крест принадлежал...» А вот кому – владыка мне не сообщил, чтобы я, наверно, не гордился. Я до сих пор этот крест ношу на Страстной седмице с благодарностью владыке.
Он даже учел этот момент: гордиться-то не надо.
Ты уж сам благослови
Владыка всегда давал очень много ценных, важных замечаний по богослужебным текстам. Умел воздействовать на людей не административно, не требуя быстро и безупречно выполнять свои приказания, а скорее в духе аскетических монашеских традиций, никогда не превозносясь. Он видел текст.
Когда я только пришел в комиссию, вся работа велась на бумаге, было трудно, а потом купили проектор и стали выводить тексты на большой экран с возможностью тут же редактировать, – это был большой шаг вперед. И вот, помню, владыка смотрит на экран и сразу же видит то, что я, например, до этого не замечал. Первые полтора года, когда я только вошел в состав комиссии, я сначала вообще не понимал, что и как они делают. Как это вообще вот так слету можно текст составить? А владыка раз-раз – и все сразу видел, подмечал, благословлял исправить.
Помню, однажды собрались мы на заседание богослужебной комиссии, а у меня фотографии на ноутбуке для проецирования их через проектор не открываются. Нажимаю кнопочку на мышке, а ничего не происходит...
– Владыка, – говорю, – что делать? Может быть, вы благословите и откроется?
А он отвечает:
– Отец Сергий, а если я благословлю и не откроется, будет тогда урон архиерейскому благословению. Ты уж сам благослови.
– Хорошо, владыка.
Я перекрестил, и файлы открылись!
– Владыка, смотрите, открылись!
А он говорит:
– Ну и что.
А ведь могли бы и не открыться, но открылись. А это же он помолился и дал благословение! Только через меня. Было очень удивительно.
Он был всегда святоотечески прост
В редактировании текста стихиры или тропаря последнее слово, конечно, оставалось за владыкой Алексием. Но он никогда не требовал принимать только его решение. Выждав паузу, всегда можно было сказать:
– Владыко, и все-таки что-то тут не получается, видите, какое здесь несоответствие…
Тогда председатель возвращался к тексту и не стеснялся изменить строку по просьбе одного из членов комиссии.
Особенно хорошо было, когда все участники работы вместе с владыкой пропевали стихиру на указанный глас или подобен. Тогда все и прояснялось: противоречит ли новый текст церковному духу и молитвенному состоянию или режет, коробит слух.
Во время работы комиссии владыка чутко чувствовал, через кого в данный момент слагается богослужебный текст. Иного он мог попридержать: мол, молчи, послушай, что такой-то, – кивнет, – скажет...
Он это как-то духом ощущал, кому что в данный момент дано: кто может, а кто не должен говорить. Это было очень замечательно и ответственно. Не так, как в лагерной системе или при демократии: все равны. Он чувствовал духовную иерархию.
При этом сам владыка Алексий никогда не держал себя горделиво. Не демонстрировал перед всеми свою значимость как архиерей, архиепископ. Он был всегда святоотечески прост. Не сам по себе он был простоватым, нет, он был сознательно прост. Потом, когда к этому все привыкли, владыка как-то даже сказал:
– Я увидел, что со мной начинают обходиться запанибрата.
То есть люди позволяли себе нечто совершенно недопустимое в Церкви: епископ все-таки есть епископ.
В Царствии Небесном монархия, это в аду демонкратия
Многие из нас получили с детства светское, а точнее сказать советское, воспитание. Больше того, десятилетиями у нас в стране миллионы сограждан отбывали срок в лагерях, лагерная атмосфера медленно, но постоянно переносилась в общественные и даже в церковные отношения. Почему у нас так популярны песни Владимира Высоцкого? Да потому что они впитали образы и обороты ставшего столь привычным лагерного сленга. Но в Церкви такие запростецкие отношения неприемлемы. В лагере никто из людей никогда не признавался своим начальством за человека. Всех воспринимали как «лагерную пыль». Такие отношения друг к другу перенеслись из-за колючей проволоки лагеря в общество, а то и в церковную ограду, – это страшно. Когда владыка ощутил, что этот лагерный принцип дал о себе знать, он, говорил, перестал так свободно общаться с людьми. Просто наши в прошлом советские ныне миряне не понимали, чего нельзя себе позволять в отношении архиерея. Блюдя не свой авторитет, а свой архиерейский сан, владыка стал держать дистанцию. Это очень поучительно и важно.
Когда я приезжал в свое село Маккавеево Рязанской губернии Касимовского уезда, где ходил некогда в школу, то удивлялся неприступности моего младшего брата отца Феодора: он держал себя от местных жителей точно на некотором расстоянии. Я когда приехал, тут же побежал, узнав, что у односельчанина, с которым мы учились в параллельных классах, застрял мотоцикл, помогать ему... Смотрю: отец Федор стоит и не двигается. Я сначала не понял: почему?! Потом он мне объяснил:
– Если я сейчас подойду и, как святитель Николай, полезу в грязь вытаскивать его транспорт, потом он мне скажет: пойдем в баню, теперь туда, потом сюда, выпей это, закуси тем... И я втянусь в это социалистическое общество, которое не признает абсолютно никаких отношений, кроме этой лагерной по своей сути уравниловки, в том числе и по отношению к священству.
Он разъяснил мне то, что в какой-то момент почувствовал и владыка Алексий. Тогда я понял, как это серьезно. Я-то сам недооценивал эти вещи: приехал и уехал, мне все равно. А брат все время с ними.
Также и владыка, он все это на себе ощущал и скорбел, что люди не понимают:
нельзя переступать ту черту, которая естественно имеется между архиереем и простым мирянином. Раньше это понимали и чувствовали, а наши поколения, выросшие при советской власти и после, – нет.
Любовь к простым людям
Владыка рассказывал очень много интересных случаев из своей практики и из того, что ему кто-то рассказывал. Сейчас уже все не вспомнишь. Но вот, например, помню, как он рассказал про одну женщину, которая молилась: «Как же так преподобный Сергий заботится обо всех – возможно ли это? Людей так много, и все разные...»
Однажды эта женщина шла в лавру к братскому молебну, она там где-то недалеко от Лавры жила, и когда она входила в монастырь, вдруг каким-то непонятным образом увидела все помещения монастыря сразу и что кто в данный момент делает: вот кто-то только проснулся, умывается; другой читает молитвы; третий просфорки к службе готовит; в Духовной академии студенты вскакивают с кроватей, – ей внезапно была явлена в разрезе вся Лавра.
Она так обрадовалась, что все люди молятся, все радеют о благодати и имеют такую глубокую любовь к преподобному Сергию, и каждый на своем месте славит Пресвятую Троицу! Ей только однажды такое было открыто, она рассказала владыке, а он поделился с нами.
Как удивительно, что даже этой простой женщине преподобный Сергий показал. Он же и на Куликовской битве видел все в подробности: кто в данную минуту ранен, кто только что убит... И ей он дал понять, как это он может молиться обо всех.
Владыка Алексий очень любил и почитал самых простых старушек, богомольных женщин, которые постоянно молятся и сохраняют церковные традиции. Он ездил к ялтуновским сестрам на Рязанщину. Но и не только там, а везде и всюду постоянно находил угодниц Божиих. Сам будучи близок к Богу, он примечал этих зачастую незаметных для всех благодатных молитвенниц. Они необязательно должны быть на очереди к канонизации, это могли быть самые простые благочестивые женщины. Это просто те верующие, кто веру своих матерей, бабушек, отцов и дедов не утерял, а донес до нашего времени. Владыка о них всегда с большим теплом и любовью говорил.
Глубочайшая владыке благодарность за его доброе сердце, за его любовь к простым людям, к бабушкам-молитвенницам и к не отмеченным какими-либо иерархическими чинами труженикам-пастырям.
Молитвенная сила
Владыка Алексий рукоположил мужа моей дочери Анечки – отца Михаила Володина в диакона в Новоспасском монастыре в храме святого Романа Сладкопевца. Владыка молитвенно спокойно служил на ранней литургии, было рукоположение, увидел меня, – что это, мол, я тут делаю? – а потом сообразил, что рукополагает моего зятя. Нам очень памятно, что владыка рукополагал нашего отца Михаила. Это для нас большая радость.
Удивительно: какое разнообразие Господь закладывает в Своих людей, что они каждый расцветают и ни один друг на друга не похож.
Владыка Алексий – совершенно уникальная личность. Даже не объяснишь, какой он, – но от одного только воспоминания о нем сразу же на душе такая радость!
Я был на погребении владыки. Ощущалось, что это человек молитвы. Еще при его жизни, когда я бывал в Новоспасском монастыре, я ощущал силу этой молитвы. Однажды летом мне просто надо было что-то кому-то передать в обители, и я, зайдя, ощутил такую благодатную молитвенную силу, что невольно остановился: вот это да! Под его молитвенным покровом здесь, в Новоспасском монастыре, – это все равно что на Афоне побывать.
Он как практик молитвы говорил, что в Москве молиться очень трудно. Когда уедешь подальше от Москвы, туда, где тихо и ночью останавливается жизнь, там так хорошо молиться! А Москва все время разговаривает. Здесь мало кто спит. И вот это вжи-вжи-вжи – колебание воздуха, мысли, чувств – всегда плохо действует. А там, где попроще, там и молитва идет иначе. Это давно подмечено преподобными, которые уходили в глушь, в леса. Митрополит Киевский и всея Руси Киприан ушел из Кремля в Троице-Голенищево, где сейчас стоит наш храм. Это сейчас здесь Мосфильмовская улица мегаполиса, а тогда были непроходимые леса. Владыка Алексий тоже эту насущную для молитвы необходимость удаления из мегаполиса очень хорошо чувствовал и понимал.
– Я когда в деревню приеду, – говорил он, – высыпаюсь за несколько часов, а в Москве сколько ни спи – без толку.
Столица – тяжелое для духовного человека место.
Чтобы оказаться наравне со святыми…
Владыка Алексий, рожденный в день празднования Феодоровской иконы Божией Матери, всю жизнь прожил под Покровом Пресвятой. В конце жизни его назначили на кафедру в Кострому, к его Покровительнице. Это удивительно. Многие недоумевали, переживали: как так? что это такое? Но это был особый Промысл Божий, вождение благодати, которая его туда поместила в очень нужный момент для епархии. Так он был возведен на поприще подвига.
В своей последней тяжелейшей болезни он показал поразительные выдержку и мужество, перенося такие страдания. Знаю, что владыка с огромной любовью относился к преподобному Иосифу Волоцкому. Нам говорил:
– Какой же подвиг понес преподобный! У него были страшные головные боли.
Владыка Алексий присутствовал при открытии его мощей. Когда это произошло, ученые-специалисты по следам на черепе определили, сколь мощные боли претерпевал святой. Этот факт известен и из его жития. Точно так же и у владыки Алексия были сильнейшие боли. Видимо, это какая-то особая данная ему от Господа голгофа, которая приближает его к тем, кто из-за своей святости также понес страшный и тяжелый подвиг.
Наши новомученики и исповедники спокойно и мудро терпели все истязания, – Господь принял их мучения как добровольный крест. Точно так же, как преподобный Серафим Саровский 1000 дней стоял на камне, так же и новомученики и исповедники понесли тяготу гонений. Им было чудовищно тяжело, зато Господь им давал венцы, – да еще какие! Поэтому и наши современники, страдающие от тяжких болезней, проходят каждый свою голгофу, – это особый удел очищения души здесь и возвышения в вечности, чтобы там оказаться наравне со святыми.
Я спрашивал у батюшки Иоанна (Крестьянкина) про своего отца:
– Он же два года на Соловках и три года в лагере Медвежьегорска был, почему он так перед смертью мучается?
Отец Иоанн выслушал, подумал-подумал и сказал:
– Видимо, у него много на Соловках было друзей-святых, а ему, чтобы вместе с ними быть, надо дострадать.
Мы отцу передали эти слова, и он понял, что надо терпеть дальше, это все не случайно, это промыслительно. Отец, как и владыка Алексий, ушел на 67-м году. Думаю, слова отца Иоанна применимы и к владыке: то, что он перенес, – это для Царствия Небесного.
P.S. То, что перенес, особенно страдая перед смертью, сам отец Сергий, тоже, верим, для Царствия Небесного. Помолись и о нас, отец Сергий, у Престола Божиего.
Записала Ольга Орлова
1. Скорее всего это был протоиерей Александр Ветелев (1892-1976).