Рушана Лопушанская
— Странная какая-то, — говорили вслед старушки, сидящие на лавочке и осуждающе провожающие всех без исключения прохожих.
— Артистка, гляньте только на неё, девятый десяток, а спину держит так, что сразу видно: тяжёлого труда она не видывала. Вся такая из себя высокомерная, здоровается через раз, беретку свою фетровую поправит и шествует, странно улыбаясь, как в кино прямо. Знаем мы, как она эти роли получала. Тьфу ты господи! Эта юбка плиссированная, жакет в клеточку, важная прямо. Сколько не воображай, вся нафталином пропиталась. Да ещё всё время с книжечкой под мышкой, видали мы, таких интеллектуалов, выделывается тут перед простым народом. Мол, гляньте какая я умная, книжки читать умею, да больше вашего знаю. Знаем мы таких индивидуумов, за версту чуем!
А глуховатая актриса больших и малых ролей шла своей дорогой и читала Лермонтова. Девичью влюбленность в поэта не притупили даже прожитые десятилетия. Повторяя любимые строки, она тысячный раз краснела от этой лирики как девчонка: «И не узнает шумный свет, кто нежно так любим, как я страдал и сколько лет я памятью томим. И где бы я ни стал искать былую тишину, всё сердце будет мне шептать: люблю, люблю одну!»
Она, как тогда, ещё в юности, думала, что эти строки поэт написал ей. Ей одной. Пусть прошел целый век и еще много-много лет, но она была уверена, что они предназначались ей. Она это знала, лишь не знала откуда. То ли ветер нашептал ей, то ли сердце девичье ей подсказало и эту струнку отыскало. Иначе откуда это необъяснимая связь?
Вокруг беспросветная суета, весь мир как будто сошёл с ума. Актриса даже радовалась в какой-то степени своей глухоте. Слушать и слышать было некого и незачем. Душа пела свою песню, и пожилая актриса не переставала слушать и слышать свою внутреннюю мелодию жизни. Музыка души вела её по своим дорогам. Вот ей двадцать пять и она в Пятигорске, ведь здесь рождались многие строки её любимого поэта и она удивительным образом настраивалась здесь на лирический лад. Она возвращалась сюда снова и снова и находила музу для своих ролей. Уезжала и снова возвращалась. Манила и манила её эта земля, горные тропинки так и зазывали к себе, словно наполняли её чашу до краёв. И она пила из этой чаши, ведь в ней была неиссякаемая сила волшебства и любовь к поэту. Слепая, уму непостижимая любовь через поколения. Другой любви у неё не было. Не было и тогда, когда ей было двадцать пять, не было и по сей день, когда ей уже минуло восемьдесят пять.
Одна жизнь, одна любовь и одна несыгранная роль…
— До Дома-музея Лермонтова! — вежливо попросила таксиста пожилая женщина.
— Вы к нам на экскурсию?
— Нет, навсегда! — ответила она.
За окном ей радовались горные тропинки, на небе парил гордый орёл, и плыли белые кучерявые облака, наполняя душу магическим спокойствием.
Пожилая актриса тихо нашептывала знаковые строчки: «…Мне грустно, потому что я тебя люблю, и знаю: молодость цветущую твою не пощадит молвы коварное гоненье. За каждый светлый день иль сладкое мгновенье слезами и тоской заплатишь ты судьбе...»