Куда идти гуманитарию после вуза – в школу, в науку? Своим опытом поиска профессионального пути поделился выпускник исторического факультета ПСТГУ, в настоящее время заместитель директора Государственного научно-исследовательского музея архитектуры имени А. В. Щусева, кандидат исторических наук Анатолий Анатольевич Оксенюк.
«Это было хорошее образование, которое позволило развиваться дальше»
– Перед студентами-гуманитариями всегда остро стоит вопрос профессионального приложения образования. Когда Вы поступали на исторический факультет, уже знали, чем хотите заниматься в будущем?
– Вопрос «кем я стану, когда вырасту?», действительно, многих не отпускает до выпускного курса, а кого-то и дольше. Я общаюсь с выпускниками исторических факультетов и кафедр истории искусств разных вузов и вижу, что определенности ни у кого нет, все гуманитарии оказываются перед одной и той же проблемой: «что я потом буду делать?».
Я на исторический факультет поступал целенаправленно: мне была интересна история. В школе история была любимым предметом, я ее хорошо знал и уже тогда участвовал в археологических экспедициях. Как и большинство гуманитариев, я не знал, что будет по окончании вуза, но благодарен Свято-Тихоновскому университету за то, что он дал необходимый инструментарий историка. Мы получили хорошее образование, которое позволило развиваться дальше.
– У историков много практик – экскурсионные, архивные, педагогические, которые призваны помочь студенту определиться в профессии. Наверное, и преподаватели делятся своим опытом, так что постепенно какие-то ориентиры появляются во время обучения?
– Конечно, все преподаватели нам объясняли, что история – это такая специальность, в которой, чтобы жить и работать, надо прилагать серьезные усилия. Но, когда ты студент, вчерашний школьник, еще сложно понять, что именно от тебя потребуется.
Сейчас учеба построена так, что есть возможность начать работать еще до окончания вуза – считаю, что это очень важно. Пока ты «на земле» не поработаешь – в каком-то учреждении, в школе – не поймешь, подходит это тебе или нет. Например, у нас была очень хорошая педагогическая практика с Галиной Викторовной Вороновской, мы до сих пор с благодарностью ее вспоминаем. Под ее руководством мы подготовили и провели в школе праздник, но основная работа школьного учителя совсем другая.
– Как кажется, у гуманитариев (например, у тех же выпускников-историков) есть два основных пути – в школу и в науку. Вы с этим согласны?
– Нет, это далеко не так. Из 15 человек моего выпуска кроме меня никто в науку не пошел. Некоторые защитились и стали кандидатами наук, но сейчас наукой не занимаются. И учителями стали только двое. Учительство тоже далеко не всем подходит. К слову, я два года преподавал в школе. Преподавание сильно затягивает, потому что это очень живая работа: все динамично, сразу видишь результат своих действий. Но в какой-то момент я понял, что совмещать учительство и работу над диссертацией невозможно. Решил дописать работу и развиваться дальше в этом направлении. Плюс у меня возникли вопросы к школьному образованию: сложно работать в системе, если совсем не нравится то, что там происходит.
– При каких обстоятельствах Вы поняли, что хотите быть историком архитектуры?
– Во время учебы на 5 курсе ПСТГУ я стал подрабатывать в реставрационной фирме, делал историческую часть проектов: писал исторические справки про здания, собирал материалы, работал с архивными документами и очень этим заинтересовался. Диссертацию я продолжал писать по политической истории, но к моменту защиты понимал, что сфера интересов поменялась, и на защиту вышел как на необходимую формальность, просто чтобы не подводить научного руководителя.
Некоторое время я продолжал работать в коммерческой реставрационной фирме, а потом, когда в Музее архитектуры появилась вакансия, перешел сюда. Мне очень повезло, потому что довольно быстро устроился на работу, где мне все было интересно, и не пришлось долго искать свой путь.
Легенды подрывают веру в историческое знание»
– Архитектура кажется очень специализированной областью искусства…
– Это только так кажется. Архитектура – тот вид искусства, который нас окружает. Если нам не нравится какая-то выставка, мы на нее не ходим. Если не нравится какая-то музыка, мы ее не слушаем. Но мы не можем не ходить по городу, не можем жить в городе и исключить себя из городской среды, она всегда с нами. Мы же все ощущаем искусство хотя бы на интуитивном уровне. Если нас окружают одни печальные бетонные коробки, это влияет на наше душевное состояние.
Каждое здание, на которое мы смотрим, помещено в контекст истории. Просвещение помогает человеку смотреть на окружающую реальность острее и глубже. Цель нашего музея – развивать художественный вкус, учить людей видеть и ценить то прекрасное, что окружает нас в городе, подмечать в нем красивое, относиться к его исторической части более бережно.
– Насколько силен в современном обществе интерес к истории архитектуры?
– По обилию групп в социальных сетях, посвященных Москве и москвоведению, по массе запросов на экскурсионные программы можно сказать, что есть большой интерес и вообще к истории архитектуры, и конкретно к истории столицы. Люди лучше воспринимают историю, отталкиваясь от чего-то материального: в этом доме жил тот-то, произошли такие события – факты ложатся на что-то осязаемое.
При этом, как правило, имена архитекторов и реставраторов значительной части населения неизвестны, это удел специалистов. Когда мы проводили выставочный проект, посвященный 150-летию основателя Музея архитектуры Алексея Викторовича Щусева, многие посетители удивлялись: неужели Марфо-Мариинская обитель, Мавзолей и Казанский вокзал – это все его работы? Возможно, у обывателей и не может быть такого запроса, интереса к конкретным личностям. Этот запрос формируем мы – те, кто трудится в области просвещения.
Особенно это важно в отношении тех персоналий, которые в массовом сознании связаны с какой-то легендой, как, например, известный Петр Дмитриевич Барановский. Это человек абсолютно подвижнической жизни, действительно неординарный, но его имя для многих находится внутри легенды.
– Вы имеете в виду историю, как Петр Дмитриевич Барановский спас от сноса собор Василия Блаженного?
– Да, но он собор не спасал. По крайней мере, нам об этом ничего не известно.
Легенды о Барановском основываются на книжке, которая была издана в конце 1980-х. Юрий Бычков собрал ряд баек из окружения архитектора, который, по понятным причинам, уходил от прямых ответов на вопросы. Из этих преданий сложился некий собирательный образ, который до сих пор продолжают транслировать. Но научное познание строится на определенных основаниях, и, если этих оснований нет, надо прямо говорить, что это легенда. Нельзя транслировать такие истории «на голубом глазу». Нет смысла приукрашивать правду, тем более что у известных персонажей того времени жизнь была и так достаточно богатой на подвиги, трудности и достижения. Добавляя что-то сверху, мы умаляем их реальный образ. Жизнь интереснее легенд и баек.
Несомненно, вокруг храма Покрова на Рву была конфликтная ситуация, но сводить ее к тому, что архитектор закрылся внутри и написал письмо Сталину, – смешно. Такие легенды подрывают веру в историческое знание, подогревая разные мифы – например, что можно было запросто написать Сталину письмо и оно до него дойдет.
На историческом факультете нас научили отталкиваться от источников, от определенной базы, от знания, которое может быть верифицировано. Моя цель как научного сотрудника музея – рассказать все так, как было, а не так, как кто-то придумал. Просвещение – это одна из целей музея, и она предполагает подачу объективной информации, которая может быть проверена.
– А есть ли подобные архитектурные легенды об Алексее Викторовиче Щусеве?
– Да, в отношении А. В. Щусева тоже есть ряд легенд, особенно про его взаимоотношения со Сталиным и Берией. Самая, наверное, известная, но уже развенчанная легенда – о постройке гостиницы «Москва». Щусев имел отношение к проектированию этой гостиницы с ее ассиметричным фасадом, выходящим на Манежную площадь. Но есть странная московская легенда, что Сталину принесли на выбор два комплекта чертежей и он подписал оба, поэтому одну часть фасада строили по одному чертежу, а другую часть – по другому. Моя коллега, которая занимается историей гостиниц, написала работу, в которой показала, что гостиница «Москва» изначально была очень сложным зданием, и если левая часть фасада строилась «с нуля» на новом фундаменте, то правая часть представляла собой надстройку здания XIX века, они были конструктивно разными с самого начала.
Но вообще со Щусевым дело обстоит сложнее, чем с Барановским. Архив Барановского хранится у нас в музее, его можно посмотреть, он комплексный. А вот личный архив Щусева до сих пор находится у семьи и исследователям недоступен. Когда мы готовились в музее к юбилею Щусева, были удивлены: Щусев – это основной архитектор первой половины ХХ века, и нам казалось, что про него уже все известно и много написано, а оказалось, что и написано мало, и известно не все.
– От ведущего архитектурного специалиста царской России до главного советского архитектора. Как в Щусеве сочетались эти различные эпохи?
– Алексей Викторович просто очень любил свою профессию. Для него возможность работать была на первом плане, а стилевые предпочтения, политические моменты были уже делом вторым. Щусев, несомненно, сильная и целеустремленная личность. Если не углубляться в его биографию, даже не скажешь, что у него были проблемы в семье и проблемы с властью. Личное совершенно не вмешивалось в творческое, и работа для него всегда была на первом месте.
Видно, что Щусев умел говорить с советской властью на ее языке. Нужно при этом иметь в виду, что советская власть не торопилась терять архитекторов, это была большая ценность. Грубо говоря, чтобы стать большим художником, нужны годы, а, чтобы стать хорошим архитектором, нужны десятилетия опыта, и зрелые архитекторы советской власти были нужны. В этом смысле надо стараться отходить от советского прямолинейного деления истории на «до революции» и «после революции»: все шло в одном ряду, и шло непрерывно.
– В рамках проекта к юбилею архитектора Вы выпустили сборник статей Щусева. Как шла эта работа?
– Когда разрабатывали юбилейный проект, стало понятно, что масштаб личности Щусева таков, что нельзя ограничиваться созданием каталога, – надо подготовить еще какие-то издания. Помимо собственно архитектурного наследия у Щусева есть большой блок публикаций. Мы решили сделать из них отдельную книжку – представить публицистическое наследие архитектора. Вместе с моей коллегой Элиной Захаровой, тоже выпускницей Свято-Тихоновского университета, мы собрали и обработали материал, подготовили комментарии, написали вступительную статью.
Была произведена большая поисковая работа. Конечно, предыдущие биографы Щусева уже сводили списки его публикаций, но мы, поработав с большим объемом советской периодики, смогли подготовить единый большой список, включивший более 200 наименований. Затем в этом списке мы исключили дубли, а также интервью и материалы, которые не были написаны самом Щусевым, но лишь приписывались ему. В итоге был определен круг текстов, наиболее адекватно отражающий его творческую биографию, – целый том опубликованных источников, интересный материал для будущих исследователей.
– Такое погружение в источники нередко помогает открыть для себя человека как личность. Каким открылся Вам Щусев в ходе изучения его статей?
– Самое главное личное откровение – это объем щусевских работ: нам вначале казалось, что материала не так уж много, но, когда стали «рыть», поняли, что наследие Щусева – это просто неисчерпаемый кладезь. Непонятно, когда он отдыхал.
Его статьи отражают контекст эпохи. По этим публикациям заметно, что возможностей для широкой дискуссии до революции было больше, и это естественно. В дореволюционных статьях Щусев ругает всех подряд: археологическую комиссию, императорский двор, ему не нравится, как идет реставрация Кремля, он постоянно конфликтует с коллегами по цеху, потому что вместо того чтобы создавать национальный стиль, они занимаются копированием исторических форм. В советское время он стал ведущим советским архитектором, и в этот период у него выходит много протокольных текстов – о достижениях, успехах и проблемах, но они довольно казенные.
Щусев не был публицистом, он был архитектором и очень талантливым организатором. Архитектура – это не только творческая часть, разработка проектов, но и производство, организация работы. Архитектор всегда мыслит очень конкретно. И Щусев был очень практичным человеком. Такой штрих к его биографии: еще учась в Академии художеств, он думал перейти из архитектурного отделения в живописный класс, но преподаватель ему сказала, что архитектурой проще заработать, и тогда он остался на архитектурном.
– Щусев был верующим человеком?
– Всегда очень сложно оценить религиозность людей. Мы измеряем людей того времени, исходя из современного понимания, а для них все могло быть другим.
Естественно, у Алексея Викторовича был венчанный брак. Он был архитектором Святейшего Синода. В его доме были иконы; например, на выставке мы показывали семейную икону Щусевых. Очевидно, что к православной традиции Щусев имел прямое отношение, а глубина… только Господь знает сердца.
– Что Вас больше всего интересует в научных исследованиях?
– Я занимаюсь периодом 1920–1930-х годов. В частности, деятельность Петра Барановского, его архитектурного круга и реставрационных мастерских – это основная сфера моих научных интересов, поэтому больше всего меня интересует сложность эпохи, когда человек находился в ситуации постоянного выбора, подспудного противостояния советской власти. Конечно, важны и сами памятники искусства, но контекст не менее значим и интересен.
– Что для Вас ценно в жизненном опыте тех, кого Вы изучаете – людей, работавших в нравственно тяжелых, стрессовых ситуациях?
– Для себя вынес, что в любой ситуации нужно работать. Просто работать, делать то, что должен, – вне зависимости от политических и экономических факторов.
«Для работы в музее нужна определенная склонность и интерес»
– Что сейчас представляет собой научная деятельность в музее?
– Наука в любом музее – это научное сопровождение основной деятельности музея, то есть выставочных, издательских, просветительских проектов, а также работа с фондами самого музея.
При этом научная деятельность музеев в настоящее время находится в кризисе, потому что не входит в государственное задание. Для Министерства культуры научной работы музеев не существует. Для него есть фондовая работа, данные о посещаемости, экспозиционная деятельность, а научной – нет. Тем не менее мы стараемся ее поддерживать на уровне, потому что, если в музее не будет научной жизни, уровень выставок и музейных изданий да и в принципе любых проектов резко упадет.
– Правильно понимаю, что научный сотрудник в музее сегодня – это специалист-универсал: он может организовать выставку, экскурсию, принять участие в разработке юбилейного проекта, написать книгу?..
– Да, правильно. Вы дали обобщенный портрет современного сотрудника музея. Кроме перечисленного на научных сотрудниках лежит еще обычная организационная работа, кто-то ведет фондовую работу, некоторые работают хранителями музея.
В нашем музее, как и во многих других, нет штата экскурсоводов, поэтому любой научный сотрудник должен уметь излагать знания в форме экскурсии и лекции. Когда начинается какой-то проект – готовится выход книги или идет подготовка выставки, научный сотрудник обрастает всеми этими активностями – лекциями, экскурсиями, мастер-классами. Такого, что написал книжку и почиваешь на лаврах, у нас не может быть; в современном мире нужно все постоянно продвигать и сопровождать.
– Музейный сотрудник, который умеет все, – это требование времени или всегда так было?
– Скорее всего, так было всегда. Например, в 1920–1930-е годы в советских музеях не было четкого разделения по функциям, что вот это – хранитель, это – научный сотрудник, это – экскурсовод. Штаты музеев обычно были мизерными, а нагрузка большая, поэтому ее распределяли между всеми – наверное, можно назвать это традицией нашей музейной системы.
Конечно, в крупных музеях, ввиду постоянно увеличивающейся нагрузки, как правило, выделяют особый штат экскурсоводов и хранителей музея, но в маленьких музеях (как наш музей) без взаимозаменяемости никуда. При этом среди наших сотрудников, конечно, есть специалисты по разным периодам истории архитектуры и искусства: один и тот же человек не может делать проекты и по современной архитектуре, и по древнерусской.
– За последнее время появилось очень много новых музеев. На Ваш взгляд, заметно ли развитие современной музейной культуры в плане грамотной организации музейного пространства и использования современных технологий?
– Все музеи разные, у всех разные материальные возможности и человеческие ресурсы, но в целом уровень музейных проектов (по крайней мере, в столице) в последнее время растет, это приятно видеть. У старых музеев есть свои традиции и своя атмосфера, а из относительно новых московских музеев очень хорошо организовано пространство Музея истории Гулага, некоторые площадки Музея Москвы, интересно сделано Зарядье.
Но даже в Москве не во всех музеях такой высокий уровень. Подготовить музейную экспозицию – это ведь не просто положить картинки, подписать этикетки, тут должна быть история и драматургия. Обычно в музее мне почти сразу понятно, нравится он мне или нет, сразу прикидываю, как можно было бы сделать иначе. Жена поэтому не любит ходить со мной в музеи, сразу включаю режим критика.
– Видимо, не каждый историк сможет работать в музее?
– Не каждый. У человека должна быть определенная склонность к этому и интерес. Кроме того, стоит получить профильное образование: для подготовки музейных сотрудников есть специальные программы. Если есть тяга к музейной работе, после исторического бакалавриата стоит пойти в соответствующую магистратуру и получить дополнительные компетенции. Когда мы учились, был только специалитет, так что такой возможности сразу скорректировать свое обучение профессии еще не было.
– Что бы Вы посоветовали современным первокурсникам – будущим историкам?
– Могу пожелать, чтобы как можно быстрее их обучение стало осознанным, чтобы не было самообмана. Если есть сомнения, если чувствуешь, что тебе история неинтересна, лучше быстрее сказать «большое спасибо» и что-то изменить.
Я сейчас много участвую в дипломных комиссиях в разных вузах. Когда на защитах бакалаврских дипломов и даже магистерских работ спрашиваю, как выбирали тему, часто отвечают «кто-то посоветовал». Чаще всего это значит, что у человека так и не сформировался свой научный интерес. Многие студенты идут по накатанной, вместе с волной: окончил школу, поступил в вуз, сдал первые сессии… Но в какой-то момент к человеку должно прийти осознание того, что он здесь делает. Ко мне это пришло на III курсе, когда пошел работать. В голове что-то щелкнуло: понял, что то, чем я сейчас занимаюсь, будет со мною всю жизнь, что у обучения должна быть цель, а не просто комфортное существование – пары, друзья, общение... После этого я взял себя в руки и начал подходить к учебе разумно: выбор темы, выбор руководителя, определение сферы интересов.
– Если бы можно было вернуться назад и дать совет самому себе, что бы Вы сказали?
– Сразу по окончании аспирантуры поступать на второе высшее, связанное с архитектурой. Такая мысль у меня была, но начал сомневаться, потом затянули семейные и рабочие обстоятельства, так что желание оставалось, а времени уже не было.
– Что Вы больше всего любите в своей работе?
– Я занимаюсь тем, чему учился, люблю чувствовать драйв от процесса научного исследования и познания нового. Нравится заниматься тем, что приносит пользу людям и интересно мне самому. В общем, рад быть на своем месте.
Беседовала Ксения Вячеславовна Белошеева
Материал подготовлен редакцией сайта ПСТГУ
Сайт ПСТГУ: https://pstgu.ru/