– Никуда от этого Черного не скроешься, – недовольно бросает он.
***
Вечером к нам домой наведывается Олеся Владимировна. На самом деле она приходила к Чернышовым – передавала Петькиной маме матпомощь от школы, от родительского комитета и от себя лично. Ну и решила к нам заглянуть заодно.
Бабушка, конечно же, усаживает ее за стол, хоть та и упирается.
– Пока не накормлю вас ужином – не выпущу.
И Олеся Владимировна сдается. Сначала они обсуждают то, что случилось с Петькой. И я узнаю от нее, что этих подонков, оказывается, сегодня уже поймали. Нашли по камерам. Самое чудовищное – они совсем еще малолетки.
– Им всего по четырнадцать-пятнадцать! Дети совсем! Старшему из них – шестнадцать, – ужасается Олеся Владимировна. – А уже такое творят… И себе ведь тоже судьбу калечат. Потому что вот отправят их теперь в спецучереждение, а то и вообще в колонию для несовершеннолетних, и что из них станет? Там они еще больше ожесточатся… Страшно жить становится, когда такое происходит рядом… страшно детей рожать. Потому что только и бойся потом каждый день, вдруг что случится… Дай бог, чтобы Петя поправился…
Она по-настоящему расстроена. Вид у нее измотанный, даже какой-то больной и под глазами темные круги.
– Жаль, что Петр не поехал со всеми на Ольхон… – вздыхает Олеся Владимировна, затем переключается на меня: – А как у вас дела? Как чувствуешь себя, Леночка? Скоро ЕГЭ начнутся, ты не нервничаешь?
– Нет, – честно отвечаю я.
– И правильно. Тебе надо поберечь себя. Сумма, конечно, очень большая, но и отзывчивых людей, слава богу, много… Документы нужно потихоньку готовить…
Дальше разговор не вяжется. Мы в скорбном молчании допиваем чай, как вдруг в дверь раздается нетерпеливый стук. В прихожую врывается тетя Люда, взъерошенная, возбужденная, запыхавшаяся.
– Петруша в себя пришел! – с порога выпаливает она на одном дыхании. – Он в сознании! Узнал меня! Я только сейчас и больницы… Сказали, это очень хорошо. Кризис миновал. Лечиться, конечно, нам еще долго, но самое страшное уже позади.
Петька – молодец. Идет на поправку семимильными шагами.
«Ничего удивительного. Организм молодой, здоровый, крепкий… справляется. Через недельку-другую выпишем», – говорит Петькин лечащий врач, забыв о том, как ещё недавно со скорбным выражением лица разводил руками и не давал никаких прогнозов.
Но это ерунда, конечно. Главное – Петька выкарабкался.
Его неделю как перевели в общую палату, где он лежал с двумя парнями. И я уже успела его дважды навестить – сразу и в минувшее воскресенье. Мы приходили к нему с бабушкой и еще одной нашей соседкой со второго этажа. И Павлика с собой прихватили.
Ну а тетя Люда бегает к нему каждый божий день, выкраивая время между сменами. Носит ему сумки с домашней едой: суп в термосе, банки с компотом, контейнеры с котлетами, бутерброды с колбасой. Бабушка тоже посылает выпечку.
Тетя Люда рассказывает, что в больнице кормежка неважная. Еда пресная, невкусная и порции микроскопические. Петьке – на один зубок, и он там голодает.
– Вот такой кусочек омлета на ужин, – показывает она пальцами. – Ну куда, а? Взрослому-то парню… А ему ведь сейчас особенно нужны силы для восстановления.
– Конечно, конечно, – поддакивает бабушка, заворачивая ей свежеиспеченные ватрушки.
– С творогом? – деловито спрашивает тетя Люда. – Это хорошо. Ему как раз сейчас нужен кальций. А ты, Лен, пойдешь сегодня к Петьке? Он тебя ждал вчера… и позавчера… всё спрашивал про тебя…
Мне кажется, что ее слова звучат с еле уловимым укором.
– Нет, я не смогу… у меня… дела, – выдаю я самую банальную отговорку. И незамедлительно краснею. Мне стыдно врать.
Нет у меня, конечно, никаких дел. Оценки нам уже выставили. Домашних заданий больше нет. Мы и в школу сейчас ходим только на факультативы. Я, конечно, готовлюсь со всеми к ЕГЭ, но как бы не всерьез. Как будто за компанию, не по-настоящему.
Все наши нервничают, ну кроме Германа, конечно. До дрожи боятся и еще больше друг друга пугают всякими печальными историями о том, как жестят наблюдатели во время ЕГЭ.
Так что градус напряжения в эти дни в классе просто зашкаливает. И я еще острее чувствую себя среди них чужой или лишней. Потому что не зубрю, как все, с утра до вечера, не тренируюсь на сайтах по прошлогодним тестам, не тревожусь, что на экзамене о чем-то вдруг забуду, растеряюсь или еще какая-то накладка случится. Я делаю ровно то, что дают на факультативах, а после школы беззаботно гуляю с Германом.
Хотя нет, не беззаботно. В прошлый четверг мы не гуляли – потому что я ходила к Чернышову. Ну и в воскресенье Герман позвал меня в гости. Но я отказалась – потому что мы заранее договорились с соседкой и бабушкой навестить Петьку.
Герман плохо воспринял мой отказ. То есть – причину моего отказа. Особенно во второй раз.
Ничего не сказал, но сразу же стал какой-то холодный и равнодушный. И я ведь понимаю, что это всего лишь вид. Точнее – видимость. Что на самом деле он, как раз наоборот, слишком болезненно и остро всё чувствует и переживает, что ревнует, злится, обижается, но, когда он такой, я просто не могу… Мне физически плохо становится. Слишком уж достоверно у него получается изображать холодность и безразличие. И кажется, что лучше бы он даже грубил, чем вот такой лед.
Я так живо представила, что когда-нибудь он и вправду ко мне охладеет, и аж дурно стало. Внутри всё сжалось и заболело, как будто тысячи игл в меня вонзилось. Герман заметил что-то – он всегда умел улавливать мое настроение, – ну и оттаял сразу, конечно. Но тот страх все равно осел в груди тяжелой ядовитой пылью.
Порой мне кажется, что я не вынесу, если вдруг потеряю его. Не смогу жить, дышать не смогу – так сильно я к нему привязалась. Вросла намертво. И понимаю умом, что так нельзя. Нельзя быть зависимым от другого человека – слова Германа, между прочим. Но я – уже.
Только его любовь наполняет меня жаждой жизни, энергией, теплом, хоть он ни разу ни слова не сказал про свои чувства. Но что это, как не любовь? Разве он отказался бы уезжать в Канаду, пошел бы наперекор отцу? Разве смотрел бы он на меня с такой пронзительной нежностью? Разве заботился бы обо мне? Разве ревновал бы?
И мне, конечно, мучителен наш небольшой разлад из-за Петьки. Поэтому я, краснея, на ходу сочиняю тете Люде, почему в ближайшее время никак не смогу его навестить.
– Мы же готовимся… у нас же скоро последний звонок… Там выступать надо… Ну и к экзаменам тоже готовиться надо…
Я опять вру, и меня душит эта ложь. Потому что выступать на последнем звонке из нашего класса будут только четверо – Ямпольский, Михайловская, Агеева и Ларина. Они у нас самые артистичные. Но не могу я Петькиной маме просто сказать «нет» и всё тут.
Она кивает, слушая меня, мол, да, конечно, понятно. И тяжко вздохнув, роняет:
– Да-а-а… Петька бы мой тоже сейчас готовился с вами. Тоже бы выступал… Но увы и ах… Лежит там один… И на выпускной он тоже не попадет… – она горестно качает головой, а я молча опускаю в пол глаза. И чувствую себя ужасно.
– Ну, Людочка, не расстраивайся, – утешает ее бабушка. – Конечно, обидно, но главное же – Петруша жив и выздоравливает. Так ведь? А Леночка, как сможет, так навестит его снова. Так ему и передай. Может, завтра вместе с ней съездим…
Наконец тетя Люда уходит. И у меня будто тугую веревку с шеи сняли, аж вздыхаю свободно. Правда, на душе все равно неприятный осадок. Однако бабушке я категорически заявляю:
– Я не пойду к Петьке завтра, имей в виду. Ты можешь идти, а я – пас.
– Почему? Ты все еще на него обижаешься из-за вашей той ссоры? Даже после того, как он чуть не погиб? Это нехорошо, Леночка. Некрасиво. Как-то мелко даже. Ты же у меня не такая, не злопамятная, не мелочная. Они же нам как родные…
Мне стыдно, но я все равно спорю:
– Я ни на кого не обижаюсь. Просто не хочу, вот и всё. Ты же знаешь, я за Петьку очень переживала. Но сейчас он поправляется. Зачем я там? – и помешкав, честно признаюсь: – И Герману это не нравится.– Ах вот в чем дело, – усмехается она. – Наш мальчик ревнует? Так ты объясни ему, что вы с раннего детства дружите, что выросли вместе, что вы как брат и сестра. Увы ему, если он этого не поймет. Он должен доверять тебе. Иначе-то как? А рушить давнюю дружбу из-за чужого эгоизма – глупо и малодушно. Тебе самой потом будет очень стыдно.
Я смотрю на нее исподлобья. Интересно, что она скажет, если узнает, как со мной обошелся Петька?
Слова уже готовы сорваться с языка, но тут к ней приходит другая соседка, из второй квартиры. Просит два яйца и заодно втягивает бабушку в свой какой-то разговор.
Пока они сплетничают, я ухожу из дома. Можно сказать, сбегаю, потому что на душе тяжко. Мне плохо оттого, что на меня давят, что приходится врать, что бабушка меня осуждает, а Герман сердится. Я хочу, чтобы всё было опять легко и просто.
***
Сегодня мы всем классом идем в больницу. Навестить Чернышова. На этот раз Олеся Владимировна всех организовала. Хоть она и говорит нашим так, будто это ее инициатива, но я знаю, что Петькина мама звонила ей накануне. Жаловалась, что все его бросили. Что раньше он был всем нужен и всегда по первому зову всем помогал. И на соревнования ездил, и за честь класса выступал, и где-то еще участвовал, порой себе в ущерб. Припомнила даже, как он прошлым летом помогал с ремонтом, красил там что-то, белил, тяжести таскал. Так оно и было, только Петька не так уж бескорыстно работал, а за деньги, по договору. Ему потом заплатили шесть тысяч. Но это не суть. Главная ее претензия была, что теперь никто про него больше не вспоминает. Никому он не нужен. Одинок. Плохо ему.
Олеся Владимировна передала этот разговор только мне. И тоже как-то с укором или разочарованием.
– Ладно они, а ты почему его не навещаешь? Я, как поняла, вы – давние друзья. Может, между вами и пробежала кошка, но вспомни, как он тебя поддержал в той истории с прежним физруком. Один из всего класса. Такая дружба дорогого стоит.
Господи, ну не рассказывать же ей, как он затем потоптался по этой дружбе. Да и не поэтому я не хожу к нему.
И Олеся Владимировна будто считывает мои мысли:
– Герман против, так?
Я киваю.
– А ты уверена, что стоит ему так во всём потакать?
– Я не потакаю. Но ссориться с ним не хочу.
– Это твое, конечно, дело. Тебе решать, что для тебя дороже –принципы или комфорт. Может, ты и права, уступать тоже надо, если ценишь отношения. И компромиссы надо искать. Лишь бы не потерять потом за этими уступками свое «я».
Ее слова меня очень задели. Ну или ее тон – разочарованный. Да и не права она. Герман мне уступает даже чаще, чем я ему. Но оправдываться глупо, а сейчас это выглядело бы именно как оправдание.
Тогда Олеся Владимировна и придумала этот коллективный поход в больницу.
– Понимаю, что послезавтра – последний звонок, что все сейчас заняты, что у всех мысли только о ЕГЭ, но ваш товарищ очень нуждается в моральной поддержке.
Однако почти весь класс принимает ее предложение с энтузиазмом. Понятно, что не из-за проснувшегося внезапно сострадания к Петьке – просто нашим что угодно, лишь бы за партой не сидеть. И вместо последнего факультатива Олеся Владимировна ведет нас в третью городскую травму.
Герман тоже идет, но даже не пытается скрывать, что это для него тоскливая повинность. Он бы, наверное, вообще наплевал на призыв Олеси Владимировны и отправился домой, если бы не я.
По пути мы заворачиваем в супермаркет. Не с пустыми же руками идти к больному.
– Давайте купим апельсинов и яблок. Ну и сок какой-нибудь, – предлагает Олеся Владимировна.
– Петька апельсины не ест, у него аллергия на любые цитрусы, – вмешиваюсь я. – А яблоки он не любит. И вообще ему лучше что-нибудь основательное. Он вот выпечку очень любит. Особенно пироги с мясом, только не с печенью, ну и булочки…
Я ловлю на себе тяжелый, темный взгляд Германа и осекаюсь. Накатывает странная слабость пополам с тошнотой. А хуже всего, что это не ускользает от пристального внимания Михайловской.
– А что еще твой Петюня любит? – насмешливо спрашивает она. – Ты прямо как заботливая женушка. Так мило. Повезло Черному.
Среди наших прокатываются смешки. Герман выглядит невозмутимым, но это опять же – лишь вид. Причем обманчивый. Потому что я всеми внутренностями чувствую, как от него исходит ледяная ярость…
Наши идут в больницу шумной гурьбой, перекрикиваются, над чем-то смеются. Только я плетусь с тяжелым сердцем в самом хвосте. Ну и Герман тоже держится от всех в стороне. Словно он сам по себе. Не с ними и не со мной. Идет один, заложив руки в карманах и даже не оглядывается на меня. А я гипнотизирую его спину. Правда, когда наши, подталкивая друг друга, взбегают на крыльцо и один за другим скрываются за дверями больницы, Герман все же останавливается и оборачивается. Ждет меня на верхней ступени. Но смотрит мрачно, пока я подхожу.
Я медленно поднимаюсь и останавливаюсь перед ним. Несколько секунд просто стою напротив и молча вглядываюсь в его глаза, пытаясь найти в них хоть тень его привычных чувств. Но сейчас лицо Германа – холодная маска. Он тоже молчит, не сводя с меня взгляда, от которого внутри всё скукоживается.
– Не смотри на меня так, – прошу его наконец.
– Как – так? – слегка приподнимает он бровь.
– Когда ты на меня так смотришь, мне очень плохо, – признаюсь я.
Герман отводит глаза, и тут же маска его рушится. По излому бровей, по напряженно сжатым губам, по острому взгляду я вижу, что он не просто злится, что ему больно.
– Я понимаю тебя, понимаю, почему ты злишься на меня, – говорю ему торопливо, словно боюсь не успеть. – Я сейчас сглупила, конечно. Но, честное слово, у тебя нет поводов для ревности. Я и раньше относилась к Петьке только как к брату… никогда не видела в нем парня, ну с которым можно встречаться… мне и бабушка все время твердила, что они нам как родственники. По-другому я бы и не смогла его воспринимать. И сейчас просто вырвалось по инерции, по привычке… потому что тетя Люда с бабушкой каждый день про него говорят… что ему можно, чего нельзя… Вот я и сказала. Как-то без задней мысли. Хотя сейчас понимаю, что со стороны, наверное, это выглядело… ну не очень, да? И ты имеешь полное право сейчас сердиться, конечно…
Герман молчит, но смотрит на меня уже по-другому: с грустью и какой-то болезненной нежностью.
– А долго ты будешь на меня злиться?
– Да не злюсь я на тебя, – наконец отвечает он. – Просто этот Чернышов мне уже вот здесь.
Герман коротко проводит ребром ладони по шее.
– А хочешь, не пойдем к нему со всеми? – предлагаю я. – Давай сбежим? Пойдем лучше в кино… или еще куда-нибудь?
Наконец Герман выдавливает из себя подобие улыбки, но главное – он смягчается. И у меня сразу гора с плеч.
***
Последний звонок у нас проходит в драмтеатре. Мы все в черных платьях и белых нарядных фартуках. Парни – в костюмах. Но красивее и элегантнее всех – конечно, Герман. Темно-серый костюм сидит на нем как влитой, а белоснежная рубашка оттеняет смуглую кожу.
Когда мы подходим с бабушкой к театру, он уже ждет меня возле входа. Герман галантен – уважительно здоровается с бабушкой, а мне подает руку. Я сегодня впервые надела туфли на каблуках, невысоких, но с непривычки идти неудобно, так что хватаюсь за него как за спасительный поручень. Туфли мне подарила тетя Люда, неожиданно, но очень кстати. Они изящные и очень симпатичные. Она заказала их себе, но ей они оказались малы, а мне пришлись впору. Бабушка хотела отдать тете Люди деньги, но та наотрез отказалась. Даже сердиться начала, мол, это подарок от чистого сердца, в благодарность и все такое. Но туфельки мне и правда очень пригодились. Ходить бы в них еще научиться без напряжения.
Наклонившись ко мне, Герман шепчет в ухо, пока заходим внутрь:
– Ты такая красивая, голову потерять можно.
«Ты тоже», – отвечаю ему мысленно, но вслух лишь благодарно улыбаюсь.
Продолжение следует...