Никто теперь не скажет, на самом деле это было, или нет. Только приключилась у нас в селе такая история. Жила одна женщина, красавицей была, глаза карие, огромные, кожа белая, густые волосы как вороново крыло, заплетены в две толстенные косы. Но была она малость не в себе, когда была совсем юной девочкой, надругались над ней пришлые люди, шабашники, что колхозную ферму строили, вот с тех пор она умом и повредилась. Звали её Евдокией, а по-деревенскому все Дунькой чокнутой кликали. Жила Дуня в крайней избе, почти у самого леса. Избёнка была очень ветхая, ещё от её бабки осталась. Соседи как могли, помогали бедной женщине, кто крышу починит, кто покосившийся забор, кто калитку подправит. Женщиной она была трудолюбивой. Бывало летом целыми днями в огороде копошилась, зимой сидя у окошка пряла пряжу да носки вязала. Огородом да рукоделием и жила.
И вот однажды, один из местных парней, перебрав на гуляке горячительного, проходя мимо Дуниного дома заглянул в окошко. Августовская ночь тогда стояла тихая, ясная, в небе светила огромная луна, в воздухе стоял густой аромат донника. Парня звали Григорием, шел ему двадцать пятый год, и возвращался он из соседнего села с Дня рождения друга. Увидел он хозяйку стоящую на коленях перед иконой и тихо что-то бормотавшую, остановился, стал за нею наблюдать. Дуня наверно спать собиралась, была в одной ночной сорочке, с накинутым на плечи платком. Хороша была, глаз не оторвать. Непонятно какие бесы вселились в парня, да только вломился он к ней в дом, легко снеся с петель хиленькие двери. Увидев незваного гостя, Дуня попыталась выбежать из дома, но Григорий не дал, сграбастал её и утащил на постель, что стояла в углу комнаты. Сделав своё грязное дело, оделся и ушёл, а Дуня растерзанная осталась лежать. И так она затворницей жила, а после этого случая, совсем в деревне редко появлялась, только в крайней необходимости. А потом бабы приметили.
— У Дуньки никак живот расти стал, точно в положении, — говорила одна кумушка другой у колодца.
— Я тоже это заметила. Интересно, кто это нашу полоумную обрюхатил, кто на неё позарился? — отвечала другая.
— Да она то на лицо красавица, а при этом деле ума не надо. Главное чтобы рожа смазливая была, — расхохоталась первая.
Дошли слухи и до Григория, испугался он что всё откроется, подстерёг Дуню у магазина, когда она туда за хлебом пришла и прошипел в лицо: “Если скажешь кому что ребёнок мой, прибью, так и знай”. Никого к себе в дом она больше не пускала, одна только бабушка Евдошиха, приходила к ней, старухе Дуня доверяла. Как не пыталась Евдошиха вызнать, кто отец ребёнка, она молча мотала отрицательно головой, а в глазах плескался непомерный ужас. Прошла зима, март пролетел, подходило время родов.
— В больницу тебе надо, — говорила Евдошиха,— ребёночек скоро появится. Я вот тут припасла для него всё, — старушка положила на край стола узелок с детским приданым.
А Дуня, как и прежде молчала, с испугом смотрела на старушку, прикрывая руками огромный живот. Может и обошлось бы всё, родила она и жила потихоньку. Да только заболела бабушка Евдошиха, и неделю дома сидела, ревматизм скрутил так что едва двигалась. А когда оклемалась и пошла к Дуне, то застала страшную картину. Она лежала мёртвая на кровати, а в ногах у неё маленькое застывшее тельце девочки. Похоронили сердешную с ребёночком её, а после этого странности в селе начали происходить. Ночами стала она являться, особенно в полнолуние. То в лесу её увидят, то около своей избушки, стоит с младенцем на руках и смотрит с укором. А из самой избы, иногда плачь детский слышался. Много кто из сельчан уже видел её, а Гришка над этим только потешался: “Дурочкой в селе вроде Дуньку звали, а тут гляжу, всё село с приветом”, говорил он очередному рассказчику. Но вскоре ему стало не до шуток. Возвращался он как-то от невесты своей из Графовки, жениться по осени собирался. Так вот, идти нужно было как раз мимо покосившейся избёнки Дуни. Остановился он зачем-то, прикурить вроде или ещё что, а когда поднял голову, то увидел её, стоит на крылечке и рукой призывно машет. Рванул он домой с такой силой, что сердце из груди от быстрого бега чуть не выпрыгнуло. И с этого самого времени, кошмары стали его мучить. Каждую ночь один и тот же сон видел, идет по деревенскому кладбищу, а Дуня из могилы своей выходит, и ребёночка ему протягивает. Осунулся он, к невесте в соседнее село боялся ходить, как только на дворе темнело, заставлял мать все окна ставнями прикрывать. Аппетит пропал, похудел так, что на лице одни глаза остались.
— Гриша, да что с тобой твориться, сглазил кто, что ли? — выспрашивала мать.
— Не знаю, тоска гложет, и страшно мне, я наверное умру скоро.
— Господь с тобой, что ты такое несёшь, в твои то годы о смерти думать, я к знахарке с Калиновку схожу, она поможет. На тебя наверное порчу навели. Завидуют что ты такой красивый да статный, вот и изурочили.
— Сходи мам, — уцепился за слова матери Григорий,— а то чувствую конец мне скоро настанет.
Мать долго не мешкая собралась и отправилась в Калиновку. Деревня эта была в другом районе, одним днём не обернуться, поэтому остался Григорий в доме один. Как только стемнело, прикрыл окна ставнями,запер дверь на все замки и радио на всю громкость включил. Слушал какую-то передачу, слушал и как вроде уснул. Очнулся от того что в избе словно морозом повеяло. Открыл глаза, а перед ним Дуня стоит с малышкой на руках, и говорит.
— Отделаться от меня решил, не выйдет. Мне одной ребёночка не поднять, вместе нам Гришенька нужно быть. Так что жду тебя в своей избёнке, приходи. Но только обязательно приходи, сам не явишься, приведут, у меня тут теперь защитников много.
Сказала так и пропала. Заметался Гришка по дому, схватил пиджак с кепкой и выбежал прочь.
На утро мать его домой вернулась, смотрит, дома все двери настежь, а Гришки нигде нет. Кинулись искать его, и нашли, мёртвого, на пороге Дуняшиного дома. С тех пор перестала она появляться в селе, и детского плача больше никто не слышал.