Я увидела его на острове мертвых.
Выйдя из ворот кладбища Сан-Микеле, я долго мыла в туалете руки. Почему после кладбища всегда хочется вымыть руки? Разве можно заразиться смертью?
У остановки водного автобуса вапорето я заметила мужчину. Лет тридцати, сухощавый, в тонком не по сезону пальто. Меня привлекло его лицо – породистое, с густым взлетом бровей.
Он стоял на причале один, удерживая под мышкой бумажную папку, а рядом в моторной лодке покачивался светло-орехового цвета гроб. Украшенный мелкими розовыми бутонами, гроб был недлинный и изящный, отчего мне подумалось, что в нем лежит маленькая иссохшая женщина.
Папка с документами и пальто придавали мужчине деловитый вид. Вот только глаза… взгляд разительно диссонировал с собранностью внешности. Взгляд метался по причалу, искал точку опоры и не находил. Сильно щурясь, словно слепило глаза, хотя солнца не было совсем, мужчина озирался по сторонам, то и дело замирая взглядом на гробе. И в этом зависшем взгляде становилась видна скорбь сильного человека - когда боль выдают одни лишь глаза. Но зато как они ее выдают.
Взгляд скользнул по мне и вернулся. Мужчина понял, что я на него смотрю. Глаза (они показались мне светло-карими, янтарными) приобрели осознанность - будто спохватившись, он весь собрался. Но взгляд не отвел.
Я первая опустила глаза. А потом и вовсе ушла, скрывшись за ограждением остановки водного автобуса. Мне показалось я увидела то, что видеть не должна. Однако, исчезнув из поля зрения мужчины, я продолжила на него смотреть.
Его тонкая фигура стремительно метнулась к лодке, когда рулевой дернул рычаг, и гроб медленно пополз вверх. От проходившего мимо судна покатилась волна и все закачалось. Гроб был надежно закреплен и не упал бы от волнения вод. Но мужчина не убирал руку с крышки, пока волны не иссякли. Он словно придерживал, успокаивал того, кто внутри. Мне захотелось подойти и молча положить руку рядом. Чтобы держал не один.
Вскоре появился бодрый старик с передвижными носилками, и они вместе переложили на них гроб. Мужчина покатил носилки к кладбищенским воротам, к нему тут же присоединилась небольшая процессия из пожилых мужчин и женщин, ожидавших у входа. Никто, пока он был на причале, не подошел к лодке, хотя стояли в двухстах метрах. Женщины предусмотрительно надели шубы, так как февраль и ветрено, общались друг с другом, размахивая руками, и чинно прервались лишь на мгновение, когда мимо них проехал гроб, чтобы, двинувшись следом, продолжить остановленный разговор.
Я предположила, что старик приходится мужчине отцом, но ошиблась. Старик почти сразу вернулся на причал и, потирая озябшие руки, устроился рядом с рулевым. Значит, мужчина был совершенно один.
«Неужели в целом мире у молодого красивого человека не нашлось ни одного близкого? Того, кто в трудную минуту мог бы просто постоять рядом?» – подумала я, и следующая мысль поразила меня остротой заточенного ножа: а может так оно и должно быть? Может быть, в современном обществе спасение вовсе не в дружбе, не в любви и не в партнерстве? Может быть теперь, когда стало так легко находить друг друга и терять, легко создавать и разрушать союзы, легко выбирать и пресыщаться - нас спасает другое? Может быть, избавление от пустоты как раз в том, от чего мы так стремительно бежим, но к чему всегда неумолимо возвращаемся - растраченные и пустые - чтобы снова бежать и искать? Может быть, эволюция циклична и, научившись сотрудничать, договариваться о законах и религиозных догматах, научившись доверять власти и мифам денег, человеку пора вернуться к истокам? Вернуться к тому, чего у нас так мало внешне и так много внутренне. Что сильнее всего притягивает и еще сильнее пугает. Может быть, путь к подлинной любви в эпоху сверхвозможностей … вовсе не в любви. Может быть путь в одиночестве? И больше не нужно никого искать.
«Сразу после похорон он сядет в самолет и улетит в Милан или еще куда-нибудь», - подумала я, теряя его из виду. Скорее всего, дом его давно не в Венеции. И маленький гроб - единственное, что еще соединяет его с этим ветреным в феврале местом...
(Отрывок из эссе "Мюон одиночества")