Вы когда-нибудь попадали в больницу? Да, было дело? Понятно, наверное, это было так давно, что от ваших воспоминаний остался только мутноватый осадок в виде отрыжки от серой госпитальной котлеты? Нет, ребята, все уже не то и не так. Хотите, я вам напомню детство? Конечно же, нет? Понимаю, понимаю. Чересчур мерзко. И так настроение ни к черту, а тут ты еще со своими больничными воспоминаниями. Согласен, в памяти сразу всплывают не только и не столько серая мерзкая и скользкая котлета, но и бело-серые халаты мед. персонала, жуткие, похожие на морг коридоры отделения из которого, кажется, нет выхода. И, самое главное, - запах! Этот запах так глубоко засел в голове, что, кажется, перебил даже знаменитый нафталин. И ведь невозможно описать его ни одним словом, ни фразой, ни предложением. Короче, это тот самый, ЕГО запах, запах страха, беспомощности и вечной надежды. Нет, вы почти не угадали. Я не хочу и не буду об этом писать. Тогда о чем? А вот послушайте.
Так, видимо, уж распорядился всевышний, что в этом году в течение 4-х месяцев я дважды попал в это богоугодное заведение, да еще и с серьезными операциями. Ну, значит так было угодно Господу Богу, значит, пришла-таки пора что-то подремонтировать, что-то отрезать и что-то к чему-то пришить. И вообще, вы никогда не замечали, что каждый год мы живем под эгидой чего-либо? Ну, случается год Работы, год Отдыха, год Командировок, год Гольфа и т.д. Так вот, этот год у меня значится под «годом его превосходительства Госпиталя». Почему в превосходном тоне? Все просто. В этом году Госпиталь превалировал в моей жизни над серой повседневностью. Разбавил, значит, мою монотонную жизнь. Встряхнул, долбанул пару раз о стену и поставил на дрожащие ноги. Вот теперь, братец ситцевый, сам, сам. Учись все делать сызнова, как младенец. Трудно? Аааа. А я тебе говорил, предупреждал, что рожать по новой свое здоровье будешь в муках. Ущучил, как говорил Райкин? То-то.
Ну, хватит лирики, пора перейти к сути. Постараюсь хронологически выложить все самые любопытные, по моему мнению, нюансы своего похождения ТУДА. Начнем, пожалуй, с КПП, где тебя могут пропустить на заветную территорию только по направлению врача и с бумажкой 3-х дневной годности о том, что ты не болен Ковидом. Значит, если ты заразился вчера или позавчера, чихаешь и кашляешь, как хроник, но у тебя есть эта самая бумажка – милости просим! Проходите, заражайте, ой! То есть, лечитесь на здоровье. Ну, вероятнее всего, тут как раз другого выхода нет. Вот вы спросите: а как же попасть на прием к врачу, предположим, на перевязку? Ведь невозможно же каждый раз сдавать анализы на ПЦР, платить немалые деньги, ждать результат, чтобы вами занялся врач? И это правильно. Тут справка не нужна! Достаточно лишь направления от другого врача из поликлиники. Бред, скажете вы? Где логика? Верно. Ни логики, ни смысла. Ну, про это мы с вами вспомним еще не раз. Итак, отсидев полтора часа в Приемном покое для регистрации на роль пациента, вас наконец-то отправляют куда бы вы думали? А вот и не угадали! В раздевалку! Там с вас стягивают верхнюю одежду и отправляют в отделение. Мое находилось на самом последнем этаже – седьмом (ничего общего с седьмым небом). Лифт! Ручаюсь, вы такого не видели никогда в жизни! Ну, вот чем вы можете похвастаться? Какой лифт вам запомнился больше всего? Возможно, скоростной в небоскребе Бурдж-Халифа в Дубае, где этот ковер-самолет поднимает вас на 126-й этаж за 1 минуту? Или лифт в отеле Ambos Mundos в Гаване, знаменитый своей чугунной классикой, а также, тем, что в свое время в этом отеле жил Хемингуэй и, естественно, каждодневно пользовал это чугунное чудо? Нет, наверное, самое большое впечатление на вас произвел лифт в здании Россельхознадзора в Орликовом Переулке в Москве, который никогда не останавливается и не имеет дверей. То есть, заскакивать и выскакивать из него нужно прямо на ходу. Ах, как же это верно придумано! Зато никто и никогда не садится в него подшафе. Не думаю, что нужно объяснять, почему. Нет, ребята, все это, конечно, интересно, но лифт в Госпитале… Это что-то. Ну, во-первых, он огромный и весь железный. Полностью. Такое впечатление, что предназначен он, как труповозка (видимо, он выполняет и эту печальную функцию), хотя, надо сказать честно, возит он и живых, и здоровых, и больных, и прооперированных, и недооперированных несчастных, прикрыв их наготу легким одеяльцем. Благо, размеры позволяют. Нет, не в этом его характерная особенность. Еще немного отвлекусь. Видел я пару раз в очень многозвездочных отелях, что лифт обслуживает персонал отеля, то есть, лифтер, специальный, понимаешь, человек. С почтением открывает вам дверь, с улыбкой интересуется, какой вам необходим этаж, услужливо нажимает нужную кнопку, довозит вас, распахивая двери и передавая вас в руки этажного боя. И все это в красивой униформе, больше похожей на одеяние матадора. Уже догадались? Почти верно. Нажимаем на старую пластиковую истертую кнопку. Дважды, а, не дай Бог, трижды (!) лучше не нажимать. Позже объясню, почему. Так вот, через нужное ему время лифт с лязганьем плюхается на днище, несколько раз подпрыгивает под своей тяжестью, и вы видите в глазок (величиной с кулак) какой-то загадочный потусторонний свет. Двери распахиваются… И перед вами предстает … дородная полубаба-полумужик в мохеровом сером платке, перевязанном крест-накрест на тушке, как пулеметная лента на моряке. Да и сама она напоминает персонаж революционной комиссарши. Помните? «Кто еще хочет попробовать комиссарского тела?» - и стреляет в вас из маузера. Я опешил.
- Ну, что встал, как столб? Заходи! Тебе куда? И чего вы все жмете и жмете на кнопку? Она ж не вечная! Я-то вижу все с первого раза! Почитай, уже третий десяток лет лифтершей, Господи помилуй! (говорил я вам, не нажимайте кнопку более одного раза).
- И ни разу не ломался?
- Ни разу. А чего ему ломаться – он же железный!
Железная логика.
В лифте тускло, как лампада, светит маленькая лампочка Ильича, под потолком висит транзистор 71-го года рождения, в углу – старый стул. Все это напоминает мне пыточную. Почему-то, глядя на некогда рыжий лысоватый тяжелый затылок лифтерши, нестерпимо хочется в туалет. Но любой ужас когда-то кончается, дверь распахивается на 7-м этаже. Очень быстро выскакиваю со своим чемоданчиком под мышкой у этого средневекового палача, подобострастно скороговоркой благодарю, на чем свет стоит и оказываюсь в своем отделении. Охо-хо! Чувствую, теперь выйду отсюда не скоро. Но, все по порядку. На «посту» (это место, где сидит дежурная медсестра) меня стыкуют с некоей дамой очень бальзаковского возраста, в заводных кучеряшках и яркой красной спец. одежде, очень похожей на старуху Шапокляк.
- Почему с чемоданом? – точно, голос той самой мультяшной старушки.
Поскольку я еще не прописан, стараюсь тихо, но убедительно узнать, что ее смутило в моем чемоданчике, размером со спортивную сумку. К нему даже знаменитая перелетная компания «Победа» никогда не придирается.
- Нельзя с чемоданами, и все тут! – отрезала Шапокляк.
- Обоснуйте, пожалуйста, - я настойчив и пока держу себя в руках. Шапокляк внимательно посмотрела на меня и, видимо, поняв, что я буду стоять до конца, смягчилась:
- Ну, тогда прячьте его, чтобы никто не увидел.
Ок, я же фокусник, обязательно спрячу.
— Вот ваша палата. А вот ваша кровать.
Это и была палата номер 6. Коротенько о соседях.
Первый. Солдатик, 19 лет от роду, болеет всеми существующими и даже еще не придуманными болезнями. Если бы не госпитальная роба, сквозь него можно было бы не только смотреть, но и пройти. Никита. Короче, Пьеро.
Второй. Поступил к нам чуть позже. Мужичок с ноготок, однако взгляд римского полководца, да и загар тоже его. Несмотря на свое 75-тилетие, он не имел практически ни одного седого волоска. На лице его был отчетливо видна не одна канистра выпитой сивухи. С уверенностью можно было сказать, что такие напитки, как вино, шампанское и виски ему пролетарски чужды и противны. Подтверждал это и его очень круглый животик, напоминающий проглоченный намедни большой воздушный шар. Звали его Виктор. Говорил он медленно, взвешенно и с хитрым мужицким прищуром. Однако, пости всегда в точку и по делу. Витя не страдал отсутствием юмора и, поэтому четко вписался в наш коллектив.
И, наконец, третий! Это что-то! Уникум, которого я запомнил навсегда. Дедуля, Владимир Романович, 81 год. С виду – Морозко, только без бороды и посоха! Очень серьезный и даже грозный. Высокий, с седыми волосами, зачесанными набок и шаркающей (хотел сказать, кавалеристской) походкой. Нет, кавалеристом он не был, но в свое время служил в строительных войсках, проще именуемых «стройбат». Вообще-то Романыч заслуживает отдельной книги, и я постараюсь остановиться на его персонаже поподробнее. Сам он был откуда-то с Украины, и яркий малорусский говор не только выдавал его с головой, но и был, скорее, его фишкой, изюминкой. Отличительным было и то, что почти со всеми, кроме Пьеро он говорил на «вы» и по имени-отчеству. Так-то. Молчать он не мог в принципе, и все время что-то повествовал. За две недели соседства с ним мы узнали всю его биографию в мельчайших подробностях. И, что самое характерное, начинал он свой рассказ всегда внезапно и без предисловий, типа: «Геннадий Васильевич, а вот вы знаете…» и тут шло самое интересное. Не скрою, слушали мы его, раскрыв рот. Мало того, что он обладал феноменальной памятью на самые, казалось бы, незначительные события из своей жизни, он также смачно приправлял свои повествования таким отборным матом, что услышанное никак не вязалось с его благодушным видом. Но сейчас не об этом. Рассказы Романыча еще профигурируют в моем повествовании позже.
А сейчас – про наш серый быт. Что вам рассказывать про госпиталь и его болезных клиентах? Все и так понятно. Капельницы, обходы, уколы и градусники. В промежутках – операции и реабилитации. Однако, и в этой серости были проблески, заставляющие забыть о том, где ты есть на самом деле.
Вот, предположим, медсестра Ирина. Внешне ничего необычного. Дама средних лет, упитанная с блуждающим взглядом. Короче, как говаривал мой отец, рядовая. Если бы не ее характер. Я до сих пор не могу понять, как она сюда попала? По блату? Или ее сослали в ссылку? Этот вопрос так и повис в воздухе, поскольку буквально через два дня она ушла в отпуск, и все облегченно вздохнули.
Вечером Ирина заходит в палату и приказным тоном, крутя какой-то пустой сосуд у меня подносом, отчеканивает:
- Так! Утром (но не позже пяти) сдать анализ мочи вот в эту бутылочку и оставить у меня на посту! Понятно? - Что же тут непонятного. Все ясно.
- Странно, а как вы думаете, Геннадий Васильевич, мне тоже положено сдавать мочу? Мы ведь поступили в один день, взволнованно интересуется Романыч, – я пожимаю плечами.
- Наверное. Может, она забыла?
- Ладно, я подожду, не буду ей надоедать. Кажется, у нее нехорошее настроение, - Романыч снова укладывается на койку и смотрит в потолок.
Походит час, два. Вот уже и десять вечера, Романыч ерзает от нерешенного вопроса. Так как же с мочой? Заходит Ирина, Романыч ангельским голоском задает ей вопрос дня:
- А скажите, любезная Ирина. Прошу прощения, не знаю вашего отчества… – та молчит и внимательно смотрит на деда, готовая к любой реакции. – Вот я и говорю Геннадию Васильевичу, а не положено ли и мне сдать свою мочу, как и ему? – сказал и сам испугался. И зря. Ирина расслабилась.
- Ааа, точно. Сейчас принесу тару.
- Фух, - выдыхает облегченно Романыч. – Думал, она меня сейчас загрызет. Ан нет. Значит, хорошая женщина. И муж у нее, наверное, хороший. И живут они хорошо, без скандалов. Не то, что с моей покойной Верой… - и понеслось. Я уже катастрофически засыпаю, но нехорошо же спать на глазах у рассказчика. И тут я вспоминаю одну очень важную вещь.
- Романыч, а вам Ирина тару под мочу так и не принесла?
- Ох, ты ж Боже мой! – подскакивает Романыч. – Так что ж мне делать? – Да, уже одиннадцать.
- Идите к ней, пока не заснула.
- Ай, яй, яй, яй, яй, - придется идти. – Романыч тяжело встает и, забыв надеть штаны поверх сильно полинявших огромных семейных трусов, семенит в старинных дырявых тапочках по коридору к Ирине. Через какое-то время я слышу ее голос:
- Точно. Сейчас принесу. Кстати, а вы еще не спите? А сосед ваш? Тогда мы сейчас сделаем вам всем ЭКГ! – бодро заявляет она. Сон как рукой сняло.
Ирина заходит в палату с чемоданчиком под мышкой. Направляется ко мне.
- Так, сейчас будем делать ЭКГ, – она расстегивает чемоданчик, вытаскивает оттуда прибор и кучу проводков. – Правда, он, вроде не исправен, - бухтит она себе под нос, — вот сейчас и проверим. Так. Вот это лево или право? – она держит в руках провода с присосками и не решается их присосать к моей волосатой груди. Я молчу.
- Я вас спрашиваю: это лево или право? – она повышает голос, грозно зависнув над моим лицом своим огромным бюстом.
- Здесь лево, тут право, - я растерялся и голос мой звучит неуверенно.
- Да? Ну, ладно, попробуем.
Она пытается присосать свои груши к моей груди, но они все время падают. Наконец, ей это с трудом удается:
- Вы, если они отлетят, скажите мне, ладно? – я пытаюсь рассмотреть на своей груди резиновые шарики, но от этого они моментально отскакивают от моей поросли, как перепуганные. Ирина тихо ругается и налаживает их снова, пробивая волосяной покров. Я лежу и боюсь пошевелиться. В итоге аппарат долго и противно пищит и выплевывает длиннющую бумажную змею с моими сердечными секретами.
- Ты смотри, работает, - удивляется Ирина.
С Романычем она проделывает ту же операцию, благо, грудь его давно свободна от некогда буйных зарослей давно забытой молодости. И на вопрос: лево-право он ответил бойко и с первого раза. Повезло.
- Как же я так обмишурился, - разочарованно бурчит Романыч. – Нет, нехорошая она женщина, да и мужа-то, наверное, у нее нет, а то бы сбежал давно.
Забрезжило утро. Я открываю глаза и вижу страшный сон. Надо мной нависает тот же самый знаменитый бюст Ирины. Я хочу крикнуть, но не могу. Крик застрял у меня в горле, когда я увидел в ее руке…нож! Фу, нет, это же шприц! Я окончательно просыпаюсь и вытираю пот со лба.
- Ну вот и хорошо, - бормочет Ирина, пристально глядя мне прямо в глаза. – Сейчас возьмем вашу кровушку. – Ей бы еще резцы побольше – вылитый вампир! Высосав мою кровь, Ирина удалилась. Я стараюсь заснуть, но не могу – Ирина с ножом все время стоит у меня перед глазами. Нет, лучше уж проснуться окончательно. Я уже решаюсь откинуть одеяло и бодренько вскочить на ноги, как в палату залетает Ирина!
- Так, Головко кто?
- Я.
- Быстренько берем у вас кровь!
- Так вы же уже брали полчаса назад!
- Ну, брала, ну и что ж такого? Ну, перепутала я пробирки, ну и что? (Это с надрывом и характерным жестом рук). С кем не бывает? Я же сама призналась! Не выносите мне мозг! Давайте руку! – Я пробурчал в ответ что-то невразумительное, но достойно ответить на ее обескураживающее признание просто не хватило ума. Слава Богу, после этого я ее больше не видел. Хорошо тебе погулять в отпуске, дорогая Ирина!
В палату врывается Шапокляк и ее кровавый наряд начинает быстро мелькать у нас перед глазами. Она мечется по палате, что-то бормоча себе под нос по поводу какой-то высокой проверки и не знает, куда себя деть. Кстати, Шапокляк в миру Фируза, старшая сестра-хозяйка. Наконец, взгляд ее падает на мое полотенце, которое сохнет на «Виселице». «Виселица» – это такой журавль над кроватью больного с петлей для более удобного подъема с ложа тем, у кого пресс остался в далеком прошлом. Дело в том, что моя кровать несколько отличалась от остальных, в основном, тем, что ее спинки были не железные и высокие, как у остальных, а деревянные и почти не выступающие за горизонт.
— Это чье полотенце? – Шапокляк накинулась на него, как лев на тушканчика. Ну, понятное дело, что мое. А что? – поинтересовался я в свою очередь.
- А то, что ему здесь висеть не положено! – заорала она и мне показалось, что она сейчас порвет кусок белого вафельного полотна, как тузик грелку.
- А где положено? – нарочито спокойно вопрошаю я.
- А…а …а… а вот… здесь! – неуверенно показывает она на еле выдающуюся за линию горизонта кровати ее деревянную спинку.
- Вы уверены, что лицевое полотенце должно располагаться у меня в ногах, а потом, когда оно будет падать на пол, я должен буду вытирать им лицо? – Шапокляк на миг растерялась.
- Ну, тогда… - она лихорадочно искала глазами подходящее место, но… увы, никак не могла его найти. Восемь наших глаз как будто бы жалели ее и тоже пытались найти несчастному полотенцу примерное пристанище. Шапокляк бегала вокруг моей койки, пытаясь сунуть полотенце во все возможные места, но они принципиально не походили даже приблизительно.
— Вот здесь! – она торжественно бросила вконец измученное полотенце на… подоконник и быстро побежала на выход.
- Бредятина! – не выдержал я.
- А я все слышу – откуда-то из-за дверей донесся ее скрипучий голосок.
- А я как раз на это и рассчитывал! – сокамерники дружно заржали. Один ноль в мою пользу. Пока. Но я понял, что так просто она не сдастся. Забегая вперед, скажу, что впоследствии Романыч таки смог своим елейным голоском завоевать ее зачерствевшее сердце, пытаясь выговорить ее отчество. Однако, как он ни пытался его повторить даже с нашей помощью, ничего не выходило, и, в конце концов, все мы дружно рассмеялись и согласились называть ее только по имени.
(Продолжение следует)