Второе подряд Преображение встречаю на воде.
Первое случилось в прошлом августе на никарагуанском берегу заповедника Косигуина. Тихоокеанская вода тогда бушевала, царапала мои ноги чёрным вулканическим песком и с шипением убегала по своим делам, пытаясь уволочь меня и окунуть в апельсиновые от закатного солнца волны.
Второе Преображение уже в нонешнем августе довелось встречать на русском северном озёрном берегу Кенозерья. Озёрная вода под конец лета загустела, травяным киселём облизывает желтоватый прибрежный песок, долгими струями скатывается с моей розовой сорочки, забывает кусочки ряски в моих волосах – не находит сил смыть, усталая.
Двадцать семь лет назад здесь, в угасающей деревне Масельга появились новые домики – точно такие же, как и прежние: тоже бревенчатые, тоже с печным отоплением, тоже с резными наличниками на оконцах. Только живые, с новыми юными жильцами. Уезжает одна смена – приезжает новая. Онежские, архангелогородские, морщинихинские, порженские, поченские, лопшеньговские, северодвинские… Со всего севера съезжаются сюда ребята, чтобы несколько недель побыть живыми. Приезжают пачкать босые ноги черникой, рты брусникой, а ладошки – алой да чёрной краской от мезенской росписи. Приезжают узнавать, из чего они появились.
Ребята, все три отряда, зовут меня на «вы» и «тётя». Учусь откликаться. Учу их, как задать герою интервью вопросы так, чтобы он не сбежал после первого. Показываю, как поставить кадр так, чтобы в него попало значимое для конкретного сюжета. Слушаю, как лохматый пацанёнок заявляет:
— Я здесь живу, так что для меня всё это не красота вообще!
Хочу сказать ему, что придёт время и всплывут внутри эти сосны да озёра, вспомнится этот юношеский август и затоскуется по нему до смерти… Не говорю. Ухожу глядеть на озёрную воду и молчать. Он поймёт сам, просто чуть позже, в своё время. Верю, что поймёт.
