Ранним ноябрьским утром воинский эшелон с новобранцами Первой Донской казачьей дивизии прибыл на небольшую польскую станцию Замостье. Паровоз, натужно тянувший за собой воинский эшелон, проскочил железный мост через небольшую, но бурливую речку Лабуньку.
Эшелон повторил своим многовагонным изгибом очертания старой крепости, разбросал напором воздуха охапки желтых листьев возле пристанционных построек и при столь долгожданной казаками остановке, своим скрежетом на мгновение заглушил приветственные звуки духового оркестра музыкантской команды.
Уроженец станицы Гундоровской вахмистр Власов, как только вышел из вагона, сразу преобразился. Своё дорожное благодушие и весёлость словно спрятал за обшлага шинели. И без того тонкие губы поджал для строгости и своим мощным басом стал прессовать нестройные ряды новобранцев:
- Не мни ряды! Не жмись к вагонам! Чего оглядываешься? Мамка в хуторе осталась!
Урядники, сбившиеся в кучку у писарского столика на небольшом перроне, переговаривались, разминая ноги после длительной поездки:
- Ну, Власов в крик опять, до самой австрийской границы его команды, небось, слышны.
- Да пусть! Пусть австрияки побаиваются.
К урядникам подошел хорунжий Вениамин Шляхтин, молодой офицер, только что выпустившийся из Николаевского кавалерийского училища. Высокий, стройный, красивый во всём и везде, он сразу обратил на себя внимание прибывших новобранцев.
- Гундоровцев много? - спросил Шляхтин у писаря.
- Почти на две сотни наберется, - прикинув по спискам, доложил ему писарь Михаил Фетисов.
- На две сотни, говоришь? Хорошо! Мне командир полка поручил присмотреть для знамённого взвода самых лучших по виду и по росту.
- Ваше Благородие! Я таких ещё со станицы присмотрел, - и он начал перечислять фамилии казаков, подходивших для знаменного взвода.
Шляхтин записал в маленький блокнотик с привязанным на шнурке удобным карандашиком, перечисленные писарем фамилии и пошёл знакомиться со своими будущими подчиненными.
Наконец, после небольших проволочек молодое пополнение уже было разбито по рядам. Толкотня и разговоры прекратились.
- Р-р-равняйсь! Смирно! - вахмистр Власов зычно гаркнул на привокзальной площади, да так, что с тополей вмиг взлетели все вороны.
- Молчать! Р- р-азговорчики! Шагом мар-р-р-ш! - и он сразу повёл молодых казаков к первому в их жизни военному дому - казарме учебной команды.
Колона вздрогнула, подалась сначала вперед, затем, как бы раскачиваясь назад, и мерно колыхаясь, поползла по направлению к Замостью, старинному польскому городку, где предстояло служить Антону Швечикову и его станичным и хуторским друзьям.
Во время долгого пути, сопровождавшие пополнение урядники, рассказали, что казармы полка расположены в старом, разрушенном во время польского восстания 1831 года здании католического костёла.
Окружавшие его двух и трёх этажные домишки, плотно стояли в ряд, и словно осенние опята прилипли друг к другу. Местные жители, спешившие по своим делам, привычно и равнодушно разглядывали вползающую в городок ленту казачьей колонны.
Когда казаки из команды молодого пополнения загремели сапогами по растресканным каменным полам казарменных коридоров, Антон Швечиков, рассматривая небо в стрельчатых окнах бывшего собора, сказал своему закадычному другу Сергею Новоайдарскову:
- Место - то намоленное, жить здесь, небось, грех. А если б в нашем Успенском храме вот так кто-нибудь поселился, а? Как бы станичники на это посмотрели? Вот то-то и оно!
- Плохо бы посмотрели, - ответил не менее набожный Сергей.
Подслушав эту гутарку отделенный урядник Просцов Константин, хлопотавший с размещением учебной команды, и которому тоже было не по душе присутствие чужой веры, сердито перебил друзей:
- Если и грех, то не ты первый, кто здесь так грешит. Тут ещё мой дед после русско-турецкой войны служил, а было это, почитай, лет тридцать тому назад. А грехи, парень, пойдешь замаливать в православный храм, а вернее, строем поведут в первое же воскресенье, - и он махнул рукой в сторону островерхого леска над речкой Лабунькой.
Для занятий по словесности и Уставам Российской Императорской армии с казаками молодого пополнения был назначен их земляк, сотник Исаев Филипп Семенович. Командир полка знал, что при нахождении на льготе, с разрешения окружного войскового начальства сотник Филипп Семенович Исаев преподавал в школе станицы Гундоровской и полковник Краснов Пётр Николаевич обратился к нему с просьбой:
- Филипп Семёнович! Вы уж поучительствуйте с этим молодым пополнением две-три недели, да только помягче. У кого-кого, а у вас это обязательно получится. Пусть сначала привыкнут к службе, а уж потом урядники да вахмистры своё дожмут.
Прежнее учительство так и сквозило в облике и в поведении совсем по виду не военного, однако казачьего офицера. Что же, были в полку и такие! Никак не глоткой, а терпеливым убеждением пытался он добиться повиновения от казаков. И получалось у него! Получалось!
Особым предметом гордости у сотника Исаева были усы. Ухаживал он за ними каким-то особым способом. Молодых казаков, заводивших усы в самом начале действительной службы, он мягко наставлял:
- Сей атрибут - не предмет туалета и не путь к сердцу дам, а казачья гордость! И носить их нужно с особенным шиком. А уж кто из вас шика по отношению к усам не имеет, тот пусть их и не носит.
Сам Исаев еще хорунжим научился редкому, а потому интересному способу следить за своими холеными усами при каждом удобном случае.
Он полировал козырек фуражки, да так, что в него можно было смотреться как в зеркало. Со стороны было даже трудно определить, чем занимается офицер: то ли усы рассматривает, то ли фуражку в уставной вид приводит.
Совсем рано, как только Исаеву за тридцать минуло, усы подернулись очень расстраивающей сотника сединой. Но если они приняли седину ровно и сразу, то седину в буйную шевелюру казачьего офицера, словно кто-то разбросал щепотками, как мелкую соль. А вот брови так и оставались чёрными, будто две смоляных дольки над проницательно-добрыми серыми глазами.
Сегодня, в день поздней осени 1913 года, бывшему станичному учителю Филиппу Исаеву предстояло растолковать молодым казакам значение вступительных статей Устава внутренней службы Российской Императорской армии. Молодые, только что прибывшие из родной станицы Гундоровской казаки, шелестя затёртыми страницами, по команде раскрыли лежащие перед ними книги на нужном месте.
Антон Швечиков, сидевший на всех занятиях в паре с задушевным другом Сергеем Новоайдарсковым, толкнул отвлекшегося односума локтем, слушай мол, а то нарвёшься.
- Ну, казачки,- раздался в притихшем классе вопрос сотника, - есть кто из вас охотники готовые по-уставному сказать, что такое наша Отчизна и что такое наша родина?
На лицах казаков учебной команды вроде бы полное понимание этого несложного вопроса, но высовываться никто не торопится.
Известный всем разгильдяй и повеса казак по прозвищу Дык-Дык демонстративно ёрзает на своей табуретке больше всех, теребит устав и всем своим видом показывает, что даже готов отличиться.
Исаев, заметив беспокойство казака, сразу же предлагает:
- Казак Устим Брыков, отвечай!
Дык-Дык, заранее прислонив устав к спине впереди сидящего, кося глазом в книгу бойко начинает:
- Параграф третий Устава Внутренней службы гласит:
«Отечество - это вся Россия. Родина - это тот округ, та губерния, тот уезд, та волость и деревня, станица и хутор где родился».
Сотник, немного удивлённый столь чётким ответом, прозвучавшим от казавшегося всего лишь балагуром, казака Брыкова, добавляет для конкретности:
- Ну, а ты, казак, где родился? Где твоя родина?
- Хутор Швечиков, Гундоровской станицы, Донецкого округа, Области войска Донского.
- Молодец! - удовлетворённо похвалил сотник молодого казака Брыкова, который откликался на свою фамилию разве, что на занятиях, да в строю. А так Дык-Дык, и все тут!
Сотник продолжил занятие.
- Теперь я вам расскажу об истории нашей с вами родины, - и он раскрыл лежавшую перед ним на высоком некрашеном столе большую потрепанную тетрадь, в чёрном коленкоровом переплете, с загнутыми и замахренными, от частого применения углами.
Во время своего вынужденного учительства Филипп Семенович занялся изучением истории родной станицы. Даже съездил в Донской архив в Новочеркасск и посидел над старыми книгами и прошнурованными толстыми делами с обложками синего войскового цвета.
Всё, что он из них узнавал и вычитывал новое, записывал в заветную тетрадь, а возвратившись из столицы Донского войска, вечерами пересказывал интересные сведения своим домашним. Когда сотник Филипп Исаев снова был призван с льготы в Десятый Донской казачий генерала Луковкина полк, то первое, что он взял с собой на службу, так именно эту чёрную, ставшей весьма пухлой, тетрадь.
- Станица Гундоровская признана как казачье селение согласно старинной грамоте в январе 1681 года….
Молодые казаки, слегка расслабившись, с удовольствием отодвинули уставы и стали слушать своего командира. Всё ж не статьи уставов зубрить и не по плацу сапогами топать - можно и спокойно посидеть.
- Есть такое предположение, - улыбнулся Исаев, видя всеобщее внимание, - что название станицы Гундоровской идёт от древнего казачьего городка Гундары. А оно, в свою очередь скорее всего, возникло от слова гундосый, или говорящий в нос.
- И вот почему…- увлечённо продолжал свой рассказ Исаев. - В те стародавние времена на Северский Донец, как на один из первых по настоящему многоводных и лесных рубежей, по пути на юг стекались беглые, воровские, а, значит, «ослушные» и прочие лихие люди.
По жестокой традиции тех лет, лихоимцам и ворам вырывали ноздри и, конечно, делали это без всякой аккуратности. Жертвы такой жуткой экзекуции говорили в нос. Вот первое, но, разумеется, не самое достоверное объяснение названия станицы.
Есть и другие, не менее интересные старинные предания … Среди первых поселенцев на Северском Донце оказался лихой казак Сазонко Гундин. Он со своими соратниками обосновался в наших краях и его потомки, но уже с несколько измененной фамилией, могли дать название станице.
Кроме того, было распространено поверье, будто на левом берегу Донца поселился когда-то нелюдимый и страшный унтер-офицер, унтер в кратком звучании, который и дал начало казачьему селению. Со временем «унтеревская» станица превратилась в разговоре в «гундеревскую», «гундаревскую», а уж потом и в «гундоровскую». Однако, налицо есть и весьма существенное несоответствие. Унтер-офицеры в казачьих войсках назывались с момента их образования урядниками, и по этому смыслу тогда станица должна носить название урядницкой… Исаев будто задумался над сказанным и осторожно крутанул свой ус. Эта тема давно занимала его и была ему очень близка и интересна. Но развивать он её не стал.
Нынешнее место расположения станицы Гундоровской уже четвёртое. Целых три переселения с одного неудачного места на другое пережила станица в 1765, 1784 и 1861 году, и все они для измученных наводнениями казаков были сродни пожару. Кроме того, и по неосторожности и настоящие большие пожары случались, и тогда выгорало чуть ли не по полстаницы.
Казаки, уроженцы станицы Гундоровской воевали почти во всех, без исключения, войнах, которые вела на протяжении последних трёх веков Россия.
Станицу прославили казачьи роды Шляхтиных, Рытиковых, Швечиковых, Манохиных, Дорошевых, Номикосовых, Красновых и многих других.
Теперь, казаки, пришло время и вам прославить свою станицу хорошей службой в мирное время и победами в боях в войне, если она будет, если нападут на нашу империю внешние враги!- торжественно закончил сотник свой длинный рассказ.
Антон Швечиков, задумчиво глядевший в окно, выходившее на казарменный двор, на котором царило предобеденное оживление, подумал:
- Хорошо сотник рассказывает, будто снова в родной станице побывал.
А дома сейчас, как и здесь, в Польше, на далеком, далеком Северском Донце глубокая осень, предзимье.
И он мечтательно закрыл глаза и представил себе, как садится между двумя увалами за хутором солнце и розовит песок на косе Северского Донца, а от прибрежной растительности отбрасываются косматые длинные тени. В тишине громко дугыкает дикий голубь - вытютень. По степи бродят с берданками казаки. Выстрелы то и дело поднимают ошалелых лис или запуганных степных зайцев, разбегающихся по балочкам.
Осенняя степь воробьиного цвета, с каждым днём становится всё неуютней и холодней и словно торопит путников быстрее дойти до разбросанных на высоком берегу казачьих куреней. Над ними по утрам и вечерам вьется белесый дымок. В одном из них мать Антона натопила жарко печь, подбросив для большего тепла несколько глудок каменного угля, и при свете керосиновой лампы читает первое письмо её сына в родной хутор.
"Дорогая мама! Сообщаю Вам, что добрались мы до неблизкой Польши, до города Замостье благополучно.
В прошлое воскресенье в православной церкви был отслужен молебен за здравие новоприбывших. То есть, за нас. Почему пишу, что в православной церкви? Да потому, что здесь есть и католические, так они костёлами называются. Сообщаю Вам, что служба моя началась хорошо. Живём мы в каменных казармах в тепле и сытости. Сначала нам давали хлеб ржаной, но вновь назначенный командир полка добился, чтобы давали пшеничный. Оно и правильно: пшеничный казаку поболе привычный.
Место в строю и в казарме у меня всегда рядом с нашим хуторцем, с Сергеем Новоайдарским. Встретишь его мать, кланяйся. Хотя он ей письмо своё уже отправил.
Посылаю тебе фотографию, где мы с Сергеем при полной амуниции, окромя усов. Усы у нас пока не такие, как у старослужащих казаков. Но, ничего, отрастут.
Берегите себя, дорогая мама! Я нашу семью не посрамлю, и за службу мою не будет стыдно - ни перед атаманами нашими, ни перед всеми хуторскими жителями.
До свидания, мама. Передавайте привет всей родне и особо кланяйся деду моему Арсению. Целую, и обнимаю всех. Антон».
Простое письмо, с простыми словами… А как было приятно получить его матери служивого казака!
Член Союза писателей России
Сергей Сполох.
Примечание: 1. Все иллюстрации, использованные в настоящей статье, взяты из архива автора и общедоступных источников.