Как Верка Клюкина плакальщицей начинала ( рассказ второй) …
После того как наш коровник развалился и Кукуево осталось без работы, все на меня коситься стали. Вот и решила я, от греха подальше, податься в город на заработки. Прикинула я, что дояркой в городе не устроиться, а вот полы мыть в какой-нибудь фирме я смогла бы.
Приехала в город и стала фирму подбирать. Ищу, в которую много народа ходит, а, значит, и топчут много.
Заприметила одну такую. Бугая охранявшего дверь мне обойти всё-таки удалось, Бог силушкой не обидел. Когда тот орать и догонять меня стал, я не среагировала, а вот в следующий момент чуть в обморок не грохнулась. Навстречу мне шёл тот самый «фермер» со «скотниками», что хотел нашу ферму купить. Ломанулась я к выходу, бугая уронила, а «фермер» как заорёт:
- А ну, тётка, стоять!
Чую, не мыть мне здесь полы, ну и запричитала :
- Не виноватая я, что крыша у нас такая!
Бугай, который вскочил на ноги и теперь крепко держал меня за руки, зашипел мне в самое ухо:
- Сама чисто конкретно лох и крыша у неё такая же!»
Я на ферме, бывало, одна быка Тореадора на верёвке могла удержать, когда он к тёлкам рвался, а тут, чувствую, с бугаём от испуга, не совладаю. Думаю:
- Сейчас мне «фермер» Кукуево припомнит!
А он, вроде, беззлобно так, мне говорит:
- Тащись за мной, клюшка, и не рыпайся, здесь не ментовка, не сбежишь.
Опять на меня испуг напал:
- Коль речь о винтовке зашла, расстреляют они меня, как наших тёлок на ферме!
Плетусь за ним, не дышу. Поднялись наверх в кабинет, он и говорит:
- Бабок поиметь хочешь? Хороших бабок!
Слышала я от Машки, что «поиметь» по - городскому, это вроде нашего сельского, переспать.
- Вот, - думаю, - и наказание тебе уже придумали! Видимо, расстреляют не сразу, унизят сначала.
Одна только радость - бабки хорошие. Может, сжалятся надо мной? Дадут сбежать. Дрожу вся, но отвечаю бойко:
- Хочу. А как их иметь-то надо?
- Глоткой – отвечает.
Тут я совсем духом упала. Но виду опять не подаю. У Машки по видику что-то подобное я видела, но повторить…. Наверное, уж пусть лучше сразу расстреляют.
«Фермер» опять ко мне обращается:
- Ты скульптуры когда- нибудь видала? Этого, на свистка фамилия похожа? Витёк, как его?
Гудона что ли? – Отвечает «Ветеринар».
- Он самый. У этого Гудона на могилах чисто прикольные бабы в разных позах лежат – плакальщицы. Сначала они покойника оплакивают, а потом этот Гудон из них памятники делает. Вот мне тоже конкретная плакальщица с твоей глоткой нужна. Бабок, опять же, срубишь.
Совсем меня жуть взяла:
- Вот это попалась! Оказывается бабок не только изнасиловать надо, но ещё зарубить. Нет, пусть уж сразу убьют.
Зарыдала я во всю мощь своего голоса:
- Прости меня, дуру непутёвую, что довела тебя своими действиями. Никогда тебя не забуду и всю жизнь перед тобой виниться буду!
- Колян, да это конкретно, что надо! Это ж слова Люськи - стервы на могиле Славика! Слышь, как классно кается, что рога ему наставляла.
Посовещались они, вызвали секретаршу, - цаплю общипанную, и велели мне «прикид» подобрать для завтрашних похорон.
- Всё, думаю, - не отвертеться. Завтра оденут меня, как в этих Машкиных западных фильмах, в кожаные с клёпками трусы и лифчик и поведут бабок насиловать и убивать.
Цапля общипанная меня спрашивает:
- Какой у тебя, тётка, размер одежды?
- Трусы 50, а лифчик четвёртый, - отвечаю.
«Фермер» с «ветеринарами» как заржут!
- Конкретная тётка!
Привели меня в комнату на четвёртом этаже. Прыгнуть из окна - высоко, в коридоре этот бугай прохаживается. Вижу, пока не сбежишь.
Секретарша велела мне в душе искупаться, полотенце чистое дала, халат красивый. Решила я раньше времени духом не падать, подождать до завтра.
Утром «ветеринар» принёс черное платье, туфли и чёрную шаль:
- Чтобы к часу, выглядела на пять тысяч баксов!
Где это он чёрные доллары видел? - удивляюсь.
В полпервого загрузили меня в машину и повезли на кладбище.
Народу – море! Женщины в роскошных платьях и бриллиантах, мужики в чёрных смокингах. Гробов и бабок пока не вижу.
- Вот, - думаю, - народ набежался. Могли бы дома кассету поставить и посмотреть, так всем вживую охото! Не дождётесь! Пусть лучше расстреляют, а бабок насиловать и рубить я не буду.
Вдруг началась суета, приносят покойника. Молодой, в таком же смокинге, как и все остальные.
- Иди работай!- Подтолкнул меня к гробу «Фермер».
От мысли, что меня заставляют насиловать ещё и мёртвого мужика, я залилась слезами и начала причитать:
- Прости меня грешную, не моя вина в том, что с тобой сделать решили…
Не помню, что я ещё орала, но вскоре «фермер» сказал:
- Завязывай, отработала. Пошли.
-
И повёл меня к машине. Приехали мы на фирму, «фермер» сунул мне денег и сказал:
- Я сам на тебе бабок срублю!!!
Думаю:
- Проняла я тебя своим плачем. Согласился - таки меня не заставлять бабок убивать. Уж коль судьба, чтобы прямо на мне бабок разрубили, потерплю. Жить-то хочется! А бабки видать сильно чем-то провинились, что смерть такую жуткую должны принять.
Только через неделю я поняла, что от меня хотят. Оказывается, у братвы новая мода появилась – плакальщиц на похороны приглашать. Кого круче оплакивают, тому и почёт. Моя глотка оказалась лучшей в городе. У «Фермера» за мной очередь выстроилась. Зарабатывает он на мне хорошо. Меня тоже не обижает. Телохранитель у меня – тот самый бугай, что не пускал меня в дверь. Он меня городским словам учит и теперь фермера, ветеринаров и скотников я почти всегда понимаю.
А четыре дня назад заказали меня на похороны к любимому сыну Гиви – Вахтангу, подавившемуся, по слухам, шашлыком. Видимо долго из него этот шашлык вытряхивали, что башку так сильно повредили.
Оплакала я его на пять тысяч зелёных, сама тоже вся позеленела от холода. Стали уходить, а Гиви и говорит:
- Бабок не пожалею, пусть эта плакальщица всегда лежит у Вахтанга на могильной плите!
«Фермер» засуетился:
- Что её замочить на могиле что ли?
Думаю:
- И так вся продрогла, а они ещё водой облить хотят!
И тут только до меня дошло, что Гиви, не по-русски, а по-городскому говорит. От испуга я враз перегрелась и сознание потеряла. Очнулась я от того, что бугай меня по щекам хлещет, аж скулы сворачивает.
Все провожавшие на поминки уехали. Остались на кладбище я, «фермер», два «скотника», бугай и ещё какие-то мужики с мастерками и вёдрами с цементом.
Посадили они меня на надгробие, плёнкой, в которую колбасу заворачивают, закрыли и давай цементом мазать. Целую ночь мы с бугаём просидели на кладбище, пока цемент на мне схватывался.
Потом приехали два «скотника», которые долотом пытались достать меня из цемента, потому что на днях у киллеров ещё на одного «крутого» заказ поступил, и мои услуги опять понадобятся.
Достать - то меня достали, но выполнить заказ я вряд ли смогу: сотрясение мозга и ангина не позволят. А раскарёженная бетонная плакальщица на могиле Вахтанга вряд ли меня заменит!