Глава 1
Вы правда до сих пор цепляетесь за эту наивную мысль, что нет ничего страшнее смерти? Неужели осознание конечности вашего бренного существования, угасания разума, все еще наполняет вас таким первобытным ужасом? Боже мой, да большинство людей вообще лишены этой способности – заглянуть за край, по ту сторону бездны... Ну, вы понимаете, о ком я… а если нет – додумаете сами, не впервой, верно?
Впрочем, сейчас речь не об этом. Моя история – о том, что ждет нас по ту сторону гробовой, черт бы ее побрал, доски, и как порой наш хваленый разум, словно кривое зеркало, искажает наше восприятие реальности.
"Лето у бабушки..." – эти слова, подобно магическому заклинанию, пробуждали во мне вихрь чувств, окрашенных в изумрудные тона пыльной зелени и пьянящий аромат спелой малины. Я, как и многие дети, проводил летние каникулы в деревне в моем случае в хуторе, в том затерянном на карте мире, где время текло медленнее городского, а реальность казалась сотканной из сказок и тайн.
Моя бабушка Маша, мудрая женщина с глазами, хранящими отблески давно минувших дней, жила в старом кирпичном доме, построенном еще ее дедом. С ней разделяла скромный быт её сестра Катя, - молчаливая тень, всегда казавшаяся мне частью дома. Сам дом, словно фолиант с пожелтевшими страницами, был полон историй и загадок. Я с жадностью вчитывался в каждую трещинку на потемневших от времени балках, в каждый узор паутины на потрескавшихся оконных рамах.
За домом, укутанный густой зеленью, словно заколдованный лес из сказок братьев Гримм, простирался старый сад. Там, в тени деревьев-великанов, под шепот листвы и щебет птиц, я проводил свои дни, словно бесстрашный исследователь неведомых тропинок, чувствуя себя частью чего-то древнего и необъяснимого.
Но однажды, подобно карточному домику, разрушенному неосторожным движением, эта идиллия рассыпалась в прах. Звонок, раздавшийся морозным зимним вечером в нашей серой городской квартире, принес с собой страшную весть – не стало бабушки Маши. Мне было всего двенадцать, я учился в шестом классе, и эта новость, словно удар грома, ошеломила меня, оставив в душе зияющую пустоту. Мой летний рай, мой сказочный мир оказался погребен под тяжелой плитой реальности.
Её сестру Бабу Катю вскоре забрали в дом престарелых, а опустевший дом, словно ненужную вещицу, продали дальние родственники – те самые, что всегда появляются так вовремя, словно стервятники, кружащие над еще не остывшим телом.
Вскоре нам с мамой пришлось переехать в Серогорск. Он встретил меня душной, пеленой уныния. Лето у бабушки, мой эфемерный рай, канул в небытие, оставив после себя лишь фантомную боль. Серогорск не учил мечтать, он учил выживать. И я учился, стирая пальцы о грифель, пока мозг не превращался в кипящую кашу, пока не научился выжимать из этой жизни не счастье, а деньги.
Я искал свой новый рай на дне бутылки, в бесконечной карусели работы, в экзотических декорациях Гоа и Бали. Но всё это было миражом, не способным заполнить пустоту внутри. Мысли о работе, словно тараканы, копошились в голове, отравляя даже редкие минуты отдыха. Счастье, словно пугливая птица, ускользало от меня, оставляя в руках лишь горечь и ощущение собственной неполноценности.
Я нырнул в работу, как в омут с головой, цепляясь за надежду о счастливой жизни, как утопающий за соломинку. Иногда, чтобы заглушить эту сосущую тоску, я прибегал к помощи зеленого змия, но яд забвения не приносил облегчения. Моя жизнь превратилась в бескрайнюю пустыню, где я был одиноким путником, бредущим сквозь пески отчаяния.
И эта пустыня, в конце концов, привела меня к финальной главе моего бесславного существования. Мир вокруг померк, став холодным и безжизненным, как склеп. Я, как и большинство, разучился прислушиваться к собственному телу, забыл, где находится поджелудочная железа, этот невидимый орган, о котором вспоминаешь, лишь когда он начинает кричать о помощи. Но я услышал этот крик слишком поздно. Раковые клетки, словно стайка хищных пираний, обгладывали меня изнутри, превращая в живой труп. Счет моей жизни шел уже не на годы, и даже не на месяцы, а на дни.
Последние дни я провел под капельницами, в наркотическом полубреду, мечтая лишь об одном - чтобы эта пытка поскорее закончилась. Чтобы невыносимая боль, пронзающая каждую клеточку моего тела, наконец-то отступила, уступив место небытию. В редкие моменты просветления, когда болезнь отпускала свои железные тиски, всплывали воспоминания о летнем рае у бабушек. И тогда на моем измученном лице появлялась улыбка, а в груди разливалось давно забытое тепло.
- Ты действительно этого хочешь? - рядом с койкой сидел странный посетитель в черном костюме, с лицом, изборожденным морщинами, словно старинный пергамент.
- Ты пришел, жнец, блин?! - хрипло просвистел я, с трудом шевеля губами.
- Ну, а кого же ты еще ожидал увидеть на пороге вечности? - усмехнулся незнакомец. - Скорбящих родственников? Не надейся, они появятся чуть позже, когда придет пора делить твою однушку в Москве.
- Давай, заканчивай уже этот цирк, - оборвал я его, чувствуя, как силы покидают меня.
- Вот так всегда, - вздохнул мой незваный гость, - никто не хочет оглядываться назад, анализировать свою никчемную жизнь. Впрочем, ты хотя бы осознаешь ее никчемность, и то радует.
- Да не делал я ничего плохого! - воскликнул я, возмущенный его словами. - Не убивал, не воровал...
- Но и ничего хорошего тоже не сделал, - парировал он.
- Так что, я теперь в ад попаду? - с ужасом спросил я.
- Нет, друг мой, ты его не достоин, - усмехнулся незнакомец, - как, впрочем, и рая тоже. Для таких, как ты, есть особенное место. Вы, люди, слишком привязаны к этому миру, к его радостям и страданиям, вам не дано познать истинного единения с вечностью. Поэтому ты получишь то, чего на самом деле желаешь и как ни странно заслуживаешь – свой маленький, персональный, если можно его так назвать - РАЙ. Место где осуществятся все те тайные желания. Ты вернешься туда, куда стремится твоя душа.
Он щелкнул пальцами, и меня обволокло ледяное ничто. «Вот она, пустота», - мелькнуло в голове. «Неужели это и есть смерть?».
Но вместо ожидаемой тьмы меня ослепил яркий свет. Я зажмурился, инстинктивно прикрыв глаза рукой. В ушах зазвенела мелодия птичьих голосов. Знакомый с детства аромат свежего постельного белья и мягкой перины ударил в ноздри. Боже, неужели...?
- Илюшенька, вставай, а то блинчики остынут! - раздался над ухом знакомый голос.
Глава 2
Что поразило меня сильнее всего в то утро? Неужели то, что я очутился в теле восьмилетнего себя? Или то, что бабушки Маша и Катя были живы, а их дом, который по всем законам времени должен был быть стерт с лица земли бульдозером, стоял цел и невредим? А может, меня больше поразил календарь на стене с остановившейся на 1997 годе стрелкой времени? Или старенький телевизор, по которому, как и прежде, вещал неунывающий Сергей Супонев? Или приставка "Денди", подключенная к бабушкиному к тому же самому телевизору, рядом с которой горкой лежали разноцветные картриджи?
Первые минуты после пробуждения я провел в оцепенении, словно лунатик. Молча поглощал бабушкины блины, боясь оторвать взгляд от ее лица – такого знакомого, такого родного. Она была здесь, настоящая, живая, а дом был наполнен непередаваемым ароматом свежей выпечки и уюта. Вскоре на пороге появилась баба Катя, вернувшаяся из магазина с батоном свежеиспеченного хлеба. Она тоже была прежней – такой, какой навсегда отпечаталась в моей памяти.
– Машенька, отломи-ка Илюше горбушку! – сказала баба Катя, а я в это время с трудом подавил в себе желание броситься к ней на шею. Господи, да я сто лет не ел такого вкусного хлеба!
Оправившись от первого шока, я, смущенно поблагодарив бабушку за завтрак, выскочил из кухни. Какое же это непередаваемое ощущение – снова быть ребенком! Чувствовать себя легким, энергичным, свободным от последствий алкоголя и никтоиновой зависимости.
Я носился по дому, словно угорелый, радуясь каждому уголку знакомого с детства пространства: вот пять комнат, вот тесная кухня, вот пристроенная к дому баня, которую мы использовали в качестве склада.
Выбежав во двор, я с радостью обнаружил, что возле будки под раскидистым тутовником от летнего зноя прятался наш рыжий пес Шарик. Он лениво открыл глаза, словно удивляясь моему внезапному появлению, но вставать не стал.
Я обежал вокруг дома: вот клумба, вот виноградник, образующий живую беседку, вот и калитка, ведущая в заросший сад. Мимоходом заглянул в прогнивший коровник, который бабушка использовала под сарай. Мне строго-настрого запрещали туда заходить, и это место всегда вызывало у меня животный ужас. Остановившись напротив, я услышал, как из щели в двери, прикрытой рваной тряпкой, донесся скрип. Детские страхи, словно спящие змеи, пробудились во мне, и я, не желая больше испытывать судьбу, бросился наутек.
Дорожка, вьющаяся сквозь густые заросли малины, вывела меня к плодовым деревьям. Каждое из них хранило в себе отголоски моих детских воспоминаний. Вот орех, на котором я безуспешно пытался построить подобия домика на дереве, и к которому привязывал самодельную тарзанку, воображая себя Индианой Джонсом. А вот еще один орех, из гибких веток которого получался отличный лук. Старый абрикос дарил прохладу в знойный летний день и угощал сладкими, сочными плодами. А вот и ветка смородины, свешивающаяся со стороны огорода бабы Зины – нашей ближайшей соседки. Они с бабушкой не были ни подругами, ни врагами – просто существовали рядом, соблюдая нейтралитет. Мне строго запрещали трогать эту смородину.
– Дядька Витька ее отравой побрызгал, – в один голос твердили бабушка и баба Катя, и этого было достаточно, чтобы у меня пропали любые поползновения к запретному плоду.
И все же меня тянуло к ней, как магнитом...