"16 августа читаю в «Правде»: 11 августа, в 12 часов пополудни, скончался в Коктебеле поэт Максимилиан Волошин,– то есть как раз в тот час, когда я в кламарской лавчонке торговала Бальзамо.
А вот строки из письма моей сестры Аси: «Макса похоронили на горе Янычары, высоко – как раз над ней встает солнце. Это продолжение горы Хамелеон, которая падает в море, левый край бухты. Так он хотел, и это исполнили. Он получал пенсию и был окружен заботой. Так профилем в море по один бок и могилой по другой – Макс обнял свой Коктебель».
Марина Цветаева
Мы как раз в августе как-то забрались на Кучук-Еничар, на половине пути вспомнили, что забыли воду. Получилось почти паломничество. Тут будет пиратское телефонофото, где понятно, что мне прям... жарко, короче.
- Зной тут как во сне про Лойсо Пондохву, - сказал папа. Там бегают ящерицы с узорами, напоминающие кьюар-коды, цветут какие-то неведомые мелкие фиолетовые цветочки, похожие на тонкое переплетение остекленевших волос, зелёные палочки растений с ярко-красными ягодами, какой-то неземной и жёлтый укроп... А вообще издалека всё, как и у нас: полынь и суккуленты. Но близ могилы Волошина растёт бойкая опунция, и этот весёлый кактус напоминает, что "здесь вам не там":
-Максимилиан Александрович, капец, как высоко ты забрался! - сказала я, когда заползла, и это свидетельствует о том, что я совсем потеряла контроль над собой - так-то я никому не "тыкаю" обычно. Нет, бы сказать:
Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…
По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре.
Очень люблю этого его определения места, которое он сам выбрал и... является его олицетворением в каком-то смысле:
И сих холмов однообразный строй,
И напряжённый пафос Карадага,
Сосредоточенность и теснота
Зубчатых скал, а рядом широта
Степных равнин и мреющие дали
Стиху — разбег, а мысли — меру дали.
Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны
И Коктебеля каменная грива;
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поёт в волнах его прилива,
И на скале, замкнувшей зыбь залива,
Судьбой и ветрами изваян профиль мой.
Макс Волошин
"Тут уместен один рассказ матери Макса:
– Макс тогда только что женился и вот, приезжает в Коктебель с Маргаритой, а у нас жила одна дама с маленькой девочкой. Сидим все, обедаем. Девочка смотрит, смотрит на молодых, то на Макса, то на Маргариту, то опять на Маргариту, то опять на Макса, и громким шепотом – матери: «Мама! Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?» А Маргарита, действительно, походила на царевну, во Флоренции ее на улице просто звали: Ангел!
– И никто не обиделся?
– Никто, Маргарита смеялась, а Макс сиял".
М.Ц. "Живое о живом"
Да, почему Волошин похоронен здесь? - на вершине? Он сам так завещал: похоронить его на вершине, откуда видны и Коктебель, и Карадаг, и гора Клементьева, и мыс Хамелеон, и море... И просил не приносить на могилу цветы, а только морскую гальку, как кусочек любимого Коктебеля. Сейчас туристы часто несут камни и пишут на них желания: говорят, что исполняются.
Позже рядом похоронили жену Волошина, которая пережила его на сорок четыре года... а веночек из полыни, говорят, Макс сам носил, гуляя по здешним горам как местный царь и полубог:
Вообще об этих местах (с отличными фото!) лучше расскажет канал Катерины из Крыма:
Она частенько гуляет от Феодосии до Коктебеля и делает яркие фотографии в любое время года... рассматривать их - наивысшее наслаждение. Рекомендую.
Ну, а нам, наверное, пора окинуть взглядом все эти Тихие и Лисьи бухты и... начинать спуск:
Плюшевая двугорбая гора - мой фаворит, и я честно выбрала лишь один кадр, а не десяток. Поверьте - трудно остановиться и перестать фотографировать здесь:
Хочется видеть и подкову залива - Коктебельскую бухту и уходящие в даль горы, и все их песчаного цвета складки, и сухие травы, которые все кажутся голубоватой полынью, но если присмотреться, то все не так просто...
Существуют две версии происхождения названия Коктебель. Первая: Köktöbel следует переводить с крымскотатарского как «край голубых холмов» (kök — серо-голубой, töbe — холм, el — край, местность).
Вторая версия принадлежит Валерию Бушакову (очевидно филолог): мол, словом töbel в крымскотатарском языке называют «звёздочку» на лбу у животного, а kök töbel значит «серый конь со звёздочкой на лбу».
Пишут, что в пользу этой версии говорит название села Кара-Тобель, которое переводилось как вороной конь (со звёздочкой)...
Мне нравятся обе версии. А больше всего - море. И виды:
Кажется, будто тут царит вечная осень, но благодаря фотографиям... знаю, что это отнюдь не так:
Конечно, Коктебель уже не тот, что в волошинские времена, но... У симферопольской группы "Ундервуд" есть песенка "God save digital connection", и я её в Крыму частенько напевала (ну, что помню). Забавно, что я почти не мучилась отсутствием Интернета, но сильно мучилась отсутствием комфорта. И папа сурово сказал, что в СССР так-то и очереди были подлиннее и тоже о рукколе в салатах не ныли. А вообще из-за роуминга я попала бы на деньги, т.к. кнопку "соединение" я выключила в самолёте, а мне всё равно каждый день начали сыпаться смс-ки, что снимают с меня триста рублей за Интернет на Полуострове (Крапивин сразу в памяти всплывает, да) в сутки. Пришлось звонить и ругаться. Там, оказывается, надо было в настройках отключить служебный трафик 4G, а оставить 3 и 2. Откуда ж я могу такое знать? - отцу они деньги вернули. Мне - фиг бы (в смысле, что покорно бы попрощалась со всеми деньгами).
Но я на удивление стойко переносила отсутствие связи (позвонить там нормально), симки мы не стали брать, а вай-фай был слабенький в гостиницах. Но... и без интернета есть жизнь!
А вот лавандовый раф меня обрадовал своим присутствием. Помню, что в Ялте мы с ним воссоединились. В смысле, что там была современная кофейня. Хотя я очень положительно отношусь к компоту и котлетам (это вроде основной пищи там), но кофе привычного очень хотелось.
Нет, там всё можно найти, но как банкомат: в смысле, что, один на город, возможно, и есть...
А ели мы там в славной столовой по имени "Кормушка". У меня она вызывала прилив нежности, ибо я вспомнила романы Вудхауса про Дживса и Вустера, и каждый приём пищи в гостях балбес-Вустер называл: "массовый забег к кормушке". Очень люблю его нехитрый юморок:)
А для Коктебеля я недостаточно богема - ну, это я ещё со времён Макса Волошина знаю. Но потом я даже привыкла - и к нудистскому пляжу, и толпе на старом променаде, и к барахолке какой-то грандиозной и общему... южному колориту:
На фото ниже отчётливо виден профиль русского поэта Максимилиана Волошина, чей дом - на втором фото:
И Коктебеля каменная грива;
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поёт в волнах его прилива,
И на скале, замкнувшей зыбь залива,
Судьбой и ветрами изваян профиль мой:
С тех пор как отроком у молчаливых
Торжественно-пустынных берегов
Очнулся я — душа моя разъялась,
И мысль росла, лепилась и ваялась
По складкам гор, по выгибам холмов.
Огнь древних недр и дождевая влага
Двойным резцом ваяли облик твой,
—И сих холмов однообразный строй,
И напряжённый пафос Карадага,
Сосредоточенность и теснота
Зубчатых скал, а рядом широта
Степных равнин и мреющие дали
Стиху — разбег, а мысли — меру дали.
Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны...
М.Волошин
Остатки советского благоустройства:
Душно и кажется - будет гроза!.. Но нет... такие дни часто бывают на морях: оно зловеще затихает, в небе серость, по краю его ходят тучи, всё застывает в ожидании, а потом оно рассеивается, ни чем не кончается, а ждёшь, что будет как в стихотворении Волошина:
Див кличет по древию, велит послушати
Волзе, Поморью, Посулью, Сурожу…
Запал багровый день. Над тусклою водой
Зарницы синие трепещут беглой дрожью.
Шуршит глухая степь сухим быльем и рожью,
Вся млеет травами, вся дышит душной мглой
И тутнет, гулкая. Див кличет пред бедой
Ардавде, Корсуню, Поморью, Посурожью, —
Земле незнаемой разносит весть Стрибожью:
Птиц стоном убуди и вста звериный вой.
С туч ветр плеснул дождем и мечется с испугом
По бледным заводям, по ярам, по яругам…
Но нет. Никакого дождя. Дождался ветра - и уже хорошо, и можно дышать и жить:
Эти места мне очень напоминали Прибайкалье:
И опять обращаюсь к эссе Марины Цветаевой "Живое о живом":
Творчество Волошина – плотное, весомое, почти что творчество самой материи, с силами, не нисходящими свыше, а подаваемыми той – мало насквозь прогретой, – сожженной, сухой, как кремень, землей, по которой он так много ходил и под которой ныне лежит. Ибо этот грузный, почти баснословно грузный человек («семь пудов мужской красоты», как он скромно оповещал) был необычайный ходок, и жилистые ноги в сандалиях носили его так же легко и заносили так же высоко, как козьи ножки – козочек. Неутомимый ходок. Ненасытный ходок. Сколько раз – он и я – по звенящим от засухи тропкам, или вовсе без тропок, по хребтам, в самый полдень, с непокрытыми головами, без палок, без помощи рук, с камнем во рту (говорят, отбивает жажду, но жажду беседы он у нас не отбивал), итак, с камнем во рту, но, несмотря на камень во рту и несмотря на постоянную совместность – как только свидевшиеся друзья – в непрерывности беседы и ходьбы – часами – летами – все вверх, все вверх. Пот лил и высыхал, нет, высыхал, не успев пролиться, беседа не пересыхала – он был неутомимый собеседник, то есть тот же ходок по дорогам мысли и слова. Рожденный пешеход. И такой же лазун.
Не таким он мне предстал впервые, в дверях залы нашего московского дома в Трехпрудном, о, совсем не таким! Звонок. Открываю. На пороге цилиндр. Из-под цилиндра безмерное лицо в оправе вьющейся недлинной бороды.
Вкрадчивый голос: «Можно мне видеть Марину Цветаеву?» – «Я». – «А я – Макс Волошин. К вам можно?» – «Очень!»
Прошли наверх, в детские комнаты. «Вы читали мою статью о вас?» – «Нет». – «Я так и думал и потому вам ее принес. Она уже месяц, как появилась».
И странно спуститься в посёлок, наполненный бойкой торговлей, музыкой, растаманами, нудистами, музыкантами, художникам, отдыхающими... интересно, что сказал бы Макс про нынешний Коктебель?
На этом мы с вами прощаемся, поедем дальше;)