Правильный тон: Николай Крымов и его школа

Будущий мастер родился в семье профессионального художника, выпускника знаменитого Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Примечательно, что в одно время с Петром Крымовым там учился Иван Шишкин. Молодые люди дружили и даже совместно снимали жилье, хотя в дальнейшем их творческие векторы разошлись: Петр Алексеевич выбрал для себя стезю портретиста. Младшему сыну Николаю он лично помогал поступить в МУЖВЗ. В изложении живописца Федора Богородского рассказ Крымова-младшего звучит так: «Отец взялся готовить меня сам. Сделал он из бумаги петушка, бросил его на стол и говорит: «Вот рисуй его до тех пор, пока не будет точь-в-точь!» Принялся я за петушка, рисую неделю, другую... Однако сбегал я за это время в Училище живописи, ваяния и зодчества да разузнал, что будет даваться на экзамене. Оказывается, нужно будет рисовать гипсовую маску. Я сказал об этом отцу, а он и говорит: «Ничего, что там будет маска, а ты знай рисуй своего петушка!» Прорисовал я его больше месяца, пошел на экзамен, а там действительно надо рисовать маску! И, представьте, ведь нарисовал я маску и экзамен выдержал, и в училище меня приняли! Отец-то мой умен был и понимал, как учить рисовать надо!»

С учителями Крымову явно повезло. Среди них (помимо Серова и отца) были такие наставники, как Леонид Пастернак и Константин Коровин. Последний в роли педагога проявил себя, кажется, не столь убедительно, сколь в ремесле живописца.

О том, чью живопись ценил особенно высоко, Крымов в 1938 году напишет: «Начиная с первых лет моей самостоятельной творческой жизни меня поражало в Левитане его необычайно тонкое зрение, умение передавать моменты дня и характер русской природы... Пейзажи Левитана тем и замечательны, что при чрезвычайно искусном письме и свободе его техники они удивительно материальны, воздушны и правдивы».

Между тем собственный путь он упорно искал. Постепенно совершенствовался как пейзажист, много работал в ближнем и дальнем Подмосковье — в Звенигороде, Тарусе, на Рязанщине... В середине 1920-х начал разрабатывать общую теорию тона, о которой спустя годы рассказал в концептуальной, очень важной для себя статье:

Тоном в живописи я называю степень светосилы цвета, а общим тоном — общее потемнение или посветление природы в соответствующие моменты дня (так, общий тон сумерек темнее общего тона дня). Живопись — это передача видимого материала тоном плюс цвет... Отыскав основной закон реалистического изображения в природе, я начал думать о методах передачи общего тона в картине. Это, однако, оказалось очень трудным, так как нельзя было найти первоосновного, так сказать, постоянного, не изменяющегося от окружающих условий живописного элемента, своего рода «камертона» в живописи, сравнивая с которым, можно было бы определить силу тона каждого данного предмета в природе. Однажды я писал вечерний пейзаж. Раздумывая об этом «камертоне», я закурил и случайно, совершенно машинально поднял руку с горящей спичкой на уровень глаз. Направив спичку на яркое закатное небо, я увидел, что закат по отношению к огню спички стал казаться более темным. Тогда я стал искать, с каким же предметом природы может вообще слиться огонь спички. Оказалось, что он сливается с белой стеной, освещенной солнцем. Найденный мной «камертон» позволил мне, посредством сравнения его с предметами природы, увидеть все разнообразие тонов и убедиться, что все тона вечера в общем всегда темнее тонов солнечного дня. Отсюда родилось у меня понятие об общем тоне».

— Решил я однажды сделать в музее копию с маленького пейзажа Диаса. Я тогда только начал приобщаться к живописи. Итак, сижу, копирую, а цвет неба между деревьев взять верно не могу! Вижу, что небо голубое, а какой краской оно написано — не пойму! И кобальтом, и ультрамарином, и изумрудкой пробовал — нет, ничего не выходит! И вот, знаете ли, от отчаянья пошел я на преступление. Дождался, когда служитель из зала ушел, смешал краски да небо в картине Диаса кисточкой и тронул! И что вы думаете? Оказалось, что небо написано натуральной умброй с белилами! А впечатление голубого цвета. Вот что значит тон! А в другой раз я в какой-то своей работе долго возился с белым цветом. Белая краска есть, а белого цвета не получается. Ведь краска-то — это еще не цвет! И вот представьте, взял я листочек белой бумаги и пошел в Третьяковскую галерею. Подошел к какому-то репинскому портрету с белыми манжетами, приложил к ним белый листочек, а манжеты-то, оказывается, темно-серые! Пошел я по залам да ко всем белым предметам на портретах и картинах свой листочек прикладывать и стал. Что же вы думаете? В сравнении с белым листком все белые места в картинах оказались темнее!»

Проживший долгую, размеренную жизнь художник путешествовал редко, а за границу не выезжал вообще. Однако было в этой неспешности-оседлости, по мнению знавших его людей, нечто притягательное, величественное. Николай Крымов до последних дней (умер в 1958 году) развивал традиции, заложенные прежними поколениями великих мастеров.