В августовской “Дружбе народов” в рубрике “Подробное чтение” моя обширная рецензия “Уж точно не Гришка Отрепьев” на роман Алексея Макушинского Аlexei Makushinsky “Димитрий”, про который я ещё в прошлом году здесь неоднократно писала. Так как мне довелось неоднократно беседовать с автором о романе и быть одной из первых его читательниц, то вот прям грех было не написать рецензию. И я, признаюсь, старалась: и роман почти трижды перечитывала, и текст свой несколько раз переписывала. И спасибо, Ольга Балла, за советы, что сократить и как лучше сформулировать, и поддержку довести это дело до публикации. И спасибо журналу, что напечатали (хотя моя фамилия пишется без буквы ё). В общем, выложу сейчас несколько цитат, а ссылку дам когда-то позже, когда рецензия окажется в Журнальном Зале (а пока читайте в самом журнале).
“Читатель становится свидетелем создания эмоциональных и ярких воспоминаний некого Димитрия. Постоянная авторская ремарка, сопровождающая его текст, всегда дана в скобках, — «пишет Димитрий» («со вздохом пишет Димитрий», «скорбя пишет Димитрий» и т.п.). Эти ремарки и есть единственные включения авторского голоса в романе (автор как будто лишь констатирует эмоцию, сопровождающую письмо героя), а все остальное — непрерывный интенсивный монолог самого Димитрия, сочетающий в себе черты как письменной, так и устной речи. Хотя он и пишет, сидя где-то за столом и поглядывая в окно, но при этом его голос явно звучит вслух, обращенный к слушателям, преимущественно женского пола, на что указывает обилие обращений: «мусью», «мадам», «сударыня», «фрау», «синьора», «ясновельможная пани» (отметим и указание на многонациональность этого слушательско-зрительского состава). Порой он даже реагирует на допускаемые воображением (в тексте их нет) возражения слушателей: «Я не сказал, что она влюбилась, сударыня; не перебивайте меня и не путайте; она еще не влюбилась, но уже увлеклась».”
…
“Главный, пожалуй, художественный трюк в романе — изображение сознания, существующего одновременно в двух эпохах: рубеж XVI–XVII веков и конец 80-х — начало 90-х XX века (и это помимо самого момента повествования). Димитрий рассказывает две своих истории даже не параллельно, а как-то уникально едино: детство-юность-царствование и постановка пьесы Макушинского в московском театре. Два временных плана в сознании героя не только не противопоставлены, но перетекают один в другой, сливаются почти бесшовно; и слитность их выполнена виртуозно — обычно эта незаметная машина времени функционирует в рамках одного предложения…”
…
“«Димитрий» откровенно полемичен. Макушинским (и автором, и персонажем) прочитаны и осмыслены, возможно, все художественные произведения, так или иначе изображающие царевича Димитрия и его историю. Упоминаются Лопе де Вега, Шиллер, Геббель, Мериме; Сумароков, Суворин, Погодин, Островский… И много раз — Пушкин, который при создании образа Самозванца в трагедии «Борис Годунов» (посвященной, кстати, памяти Карамзина) опирался на версию, изложенную в «Истории государства Российского». Димитрий изображен Макушинским как получивший отличное европейское образование юноша, стремящийся привнести на Русь идеи разумного государственного устройства, основать университет, донести идею свободы, — такой человек не может быть беглым монахом Гришкой Отрепьевым: «а я не был Гришкой! кем угодно, но Гришкой не был я никогда!» — возмущенно пишет Димитрий. Пушкин наше все, спорить с ним почти нереально, и тем не менее роман «Димитрий» не что иное, как пародийная попытка развенчания пушкинского мифа о Лжедмитрии — в тексте регулярно встречаются фразы вроде «...я не любил холодную, аки гелий, Марину, что бы ни рассказывал обо мне А.С. Пушкин» или «о, Александр, как же оклеветал ты меня, как же надругался ты надо мною!».”
…..
“Единственный роман Макушинского, в котором, пожалуй, почти нет иронии, - дебютный “Макс” (1998); сюжетно и тематически он плотно связан с “Димитрием”. Именно из “Макса” в новый роман переместился и театр на маленькой площади где-то в центре Москвы, его режиссер Сергей Сергеевич, и прима Мария Львовна, и просто Перов (Простоперов), некоторые другие персонажи. Тень самого Макса неоднократно мелькает на страницах романа: “Пару раз поминали они при мне какого-то Макса, но кто это, я так и не выяснил”, - пишет Димитрий. Несколько упрощая, можно сказать, что в “Максе” речь идет о постановке одной пьесы в театре, а в “Димитрии” та же труппа и в том же театре спустя несколько лет ставят другую пьесу. Но вопрос “Как соотносятся герой-повествовать из “Макса” и “зануда Макушинский” из “Димитрия”, одно ли это лицо” - остается открытым. Итак, театральный роман, том второй.”
Татьяна ВЕРЕТЕНОВА