В прежние времена в нашем Соломатине
семья Васильковых проживала, Мария да Григорий. Дом их на отшибе, у леса, стоял. Домик не по семье был. Избушка избушкой, а детей мал-мала-меньше. От великой неустанной любви у Маши да Гриши то ли десять, то ли одиннадцать уж потомков было. Они и сами-то счёт терять начали.
Но какая там великая любовь? Так - мышиная возня, сплошная конспирология. Тут чихнут, там кашлянут. Одни только что уснули, другие уже просыпаются… На потолке жарко, на сеновале комары… Да к тому ещё Гриша частенько на заработки длительные отбывал, шабашки разные. А Маша без него, как юла, крутилась по хозяйству. Не шутка – такую черемису содержать: напои, накорми, одень, обуй. Много средств, да и сил положить надо!
Но супруги не унывали. Зато какой праздник был, когда хозяин с отлучки возвращался. Подарки, гостинцы всем! Пляски и танцы от радости встречи!
Раз поглядел Гриша, как дети во дворе шалашик строят, и осенила его идея: надо им помочь и себе - тоже. Тут же взялся за дело. С помощью ребятишек соорудил большенный шалаш. Так, что все разом поместиться смогут. Вход покрывалом запахнули. Постель домотканую свежим сеном набили. И договор устный заключили. Днём шалаш целиком и полностью распоряжении детворы. На ночь он в спальню для родителей превращается, и чтоб никто ни ногой - покой их нарушать
Вот теперь-то по ночам у Гриши с Машей настоящая великая любовь началась.
Бедные дети! К окошкам в потёмках прилипнут. Шалаш ходуном ходит. Неспокойный сон у тятьки с мамкой. Хуже их шалят. Уж, не заболели ли? Хоть бы шалаш до утра уцелел, а то поиграть больше негде… Но договор не нарушают – ни ногой, так ни ногой…
Бока у родителей заболели, на сенокосе прямо с граблями и косой в руках, стоя, засыпать начали. Могли, не ровен час, повредить себе чего-нибудь от такой ненасытной любовной жажды. Маша Грише говорит:
-Так мы с тобой ещё нашу семью пополним. А куда уж больше?
-Попользуемся летним моментом, отлюбим, чего недолюбили зимними ночами, - успокаивает Гриша.
…Но однажды ночью затрещал закачался над ними шалаш. Землетрясение? Или война началась? Выскочил Гриша без единой нитки на теле на разведку. Медведь стоит, раскачивает его строение. Гриша назад в шалаш прыгнул:
-Гость у нас. «Топтыгин из лесу пришёл», —Маше говорит и дрожит, как осиновый лист перед падением.
-Стоп. Не бойся, - шепчет ему Маша, — ложись и затихни.
И сама в одной исподней рубахе на встречу со зверем выходит.
Затих Гриша, как ему и советовали, слушает, как Маша разговор с медведем, будто со старым знакомым ведёт:
-Ты чего гостем незваным заявился. Не предупредил. Прасковья Ивановна, не иначе, чем обидела? Обидчивые вы, мужики. Всем вам дай. Ну, на.
Медведь от шалаша отступился. Слышно, зачмокало, захлюпало что-то. Гриша дырку в листве шалаша расковырял. В ночном полумраке белеет со спины ночной рубахой его Маша, а спереди медведь стоит и чмокает, чмокает… Маша по голове его гладит. Потом по лбу стукнула:
-Беги к себе в лес, Прасковья заждалась. И поковылял косолапый послушно в кусты.
А Маша к Грише в шалаш заявилась, как ни в чём не, бывало, только руки какие-то липкие. Уснула сразу же на плече у суженого. Гриша -то так больше глаз и не сомкнул. Ничего себе – у жены со зверем тайная любовь! Ревность в нём нешуточная взыграла.
Утро всё на свои места поставило. На том месте, где Маша с медведем стояли, ложка да пустой горшок из-под мёда обнаружились…
Грише понятно стало, что не всё так просто и безнадёжно, как он думал. Начал Машу потихоньку расспрашивать. Та рассказала, что зверь уж не раз приходил, в его отсутствие:
-Кое-как мёдом отбояриваться приходиться. Лучше по добру всё решать, иначе с худом встретимся. Дети же малые кругом. Беды зверь наделает.
-Да так он нас вовсе без мёда на зиму оставит. Чайку не с чем попить будет, - задумался Гриша.
И стал думать, как отвадить нежеланного гостя. Спать пока обратно в избу забрались.
Да оно и кстати – изнемогли уж оба от вольной-то любви, силёнок совсем на крестьянскую тяжёлую работу не остаётся.
…А медведь опять заявился. Начал шалаш трясти, Машу вызывать. Смотрит – Маши нет, а горшок с мёдом на месте. Залез поспешно в него рылом, зачмокал от удовольствия, потом, как заорёт, каким-то даже не медвежьим голосом – даже изба зашаталась, а шалаш так и совсем рухнул! И - к реке. До утра там рыло мыл да горло и нутро полоскал. Все деревья в округе пометил - так его чистило…
С тех пор в деревню охота ходить отпала.
-И чего это было? - спросила Маша Гришу.
Гриша загадочно улыбнулся:
-Сверху был, конечно, мёд, а на дне -перец… На хрен мне сдался этот твой роман с медведем!
Шалаш для детишек выправили, но ночёвки до нового лета прекратили. Теперь вспоминают тот ночной случай то с опаской, то со смехом.
А Маша, когда одна, нет-нет да и пожалеет медведя. Бродит где-то неприкаянный, не сытый, недолюбленный. Есть такое свойство у настоящих женщин – сирых да убогих жалеть. Видать все Маши при своих медведях должны быть.