Люди, которые ходят по музеям и часами рассматривают картины, вызывали у него недоумение. Во-первых, откуда у них столько свободного времени? Во-вторых, почему надо пялиться на один и тот же рисунок по получасу, а то и дольше? Что они хотят разглядеть? И какой в этом смысл, если изображение уже зафиксировано во времени и пространстве и останется неизменным? Конечно, если не случится чего-то из ряда вон выходящего…
Год за годом, день за днем в картинных галереях толпятся эти, с позволения сказать, ценители, и глазеют, глазеют. И ладно бы рассматривали морские пейзажи — это он еще хоть как-то мог понять: волны действительно завораживают, смотришь на них и кажется, будто они движутся и вот-вот плеснут на тебя прибоем. Или ходили бы любоваться на нарисованных фривольными художниками обнаженных красавиц (правильно говорить «написанных», но как по нему — нарисованных. Их же не буквами выписывали, в самом деле, а красками рисовали). Хотя сейчас такого добра завались. Журналы «с перчинкой» повсюду, зачем платить за билет в музей? Журнал у тебя навсегда, а в музей зашел, посмотрел и все. За те же деньги. А всякие натюрморты, скучные пейзажи, зверюшки: что в них такого, чтобы пялиться на них и восхищаться, а?
— Ах, какие краски!
— Посмотрите на композицию!
— Обратите внимание на этот лучик!
Как же это его бесило... Стоят, толкаются, не дают подойти ближе. Единственное, что действительно заслуживало внимания, так это рамы. Рамы и старинная мебель. Если бы люди хоть что-то понимали в искусстве, рассматривали бы только узоры, которые старые мастера извлекали из древесной структуры. Теперь такого уже нет. Весь этот багет… Штамповка, пластик, фабричное производство…
— Я вас давно приметила, — обратилась к нему юная особа. — Вы ходите сюда чуть ли ни каждый день. Позвольте представиться: Мари. Я очень люблю французскую живопись прошлого века и, кстати, работаю тут экскурсоводом.
— Очень приятно. Этьен. Я краснодеревщик и занимаюсь реставрацией изделий из дерева. Ну и разработкой дизайна для них же в современном преломлении. А живопись — это глупое баловство, на мой взгляд.
— И вас совсем не занимают картины?
— Нет, — он покосился на её вытянувшееся лицо. — Я их не понимаю.
— А хотели бы?
— Хотел бы что?
Он удивленно поднял брови. Сколько ей? Двадцать? Красивая и явно увлеченная своим делом…
— Хотели бы понять?
— Даже не знаю, — он иронично скривил губы. — Зачем? По-моему, это пустая трата времени.
Она явно не собиралась оставить его в покое.
— Позвольте, я вам расскажу об одной работе. А потом вы ответите мне еще раз, действительно ли это глупость — изучать живопись.
— Живопись! — он хмыкнул. — И слово какое-то дурацкое.
— Всего лишь несколько минут вашего времени, вот сюда… — она подвела его к картине. — Вот. Обратите внимание.
— Ну…
Он поморщился. Еще один скучный пейзаж… Мазня…
— Это полотно… — девушка замялась, будто проглатывая имя художника, годы его жизни и прочие детали, не относящиеся к самому рисунку. — Это полотно девятнадцатого века… видите, в правом углу дата: октябрь 1873 года. На нём… Что на нём изображено?
Она как будто задавала вопросы сама себе, показывала рукой на мазки желтой и зеленой краски и, не дожидаясь ответа, продолжала:
— Вы помните, как заканчивается лето и начинается осень? Вот она надвигается на вас желтеющими листьями, жухнущей травой, запахом лесных грибов. Птицы собираются в стаи и отправляются в теплые края. Вы слышите, как они переговариваются?
Он посмотрел на картину. Птиц на ней не было.
— Допустим.
— Солнце все ниже, тени длиннее, мы смотрим на реку, в которой отражается синее небо. Посмотрите: вода поблескивает, на горизонте туманная дымка, осеннее солнце уже почти не греет, но слепит глаза.
Певучий голос Мари завораживал, не позволяя отвлекаться. Этьену показалось, что солнечные блики действительно ослепили его на долю секунды.
— А этот поручень на ограждении вдоль дорожки, которая будто выходит сюда, к нам? За него можно ухватиться, спуститься вниз и догнать одетую по парижской моде тех времен даму, которая подталкивает идущего перед ней ребенка. Они вот-вот скроются за поворотом.
Он начал всматриваться в мазки грязи на тропинке, в шершавость поручня, в фигуру женщины. Подался вперед и… оказался на склоне холма, о котором только что рассказывала Мари. Перед ним был тот самый пейзаж! Позади него! Вокруг!
Этьен похлопал глазами, ущипнул себя, огляделся в растерянности.
— Проклятье! Где я? Как мне отсюда выбраться? Мари! Вашу мать!
Он посмотрел вниз и заметил, как спускавшаяся по тропинке особа подтолкнула мальчика, давая понять, что надо идти быстрее.
Этьен оглянулся на вершину холма. Оттуда донесся женский голос.
— Альфред! Альфред!
Раздался гудок, а следом тот же голос добавил:
— Альфред, ты слышишь? Поезд уже прибыл. Мишель будет тут минут через пятнадцать, я послала за ним экипаж. Собирай краски, милый.
Этьен пошел вверх по склону. Туда, где, по всей видимости, находился неведомый Альфред.
На вершине холма, в той его части, которая не поместилась на музейную картину, Этьен увидел мольберт, а рядом с ним бородатого мужчину средних лет. Тот держал в руках кисточку, не отводил глаз от картины и, казалось, никуда не спешил. За спиной у художника стояла женщина и посматривала то вниз на дорогу, то на него.
— Альфред, — еще раз окликнула она.
Но он не отозвался. Казалось, он пребывал где-то вне этого мира. Возможно, женщина это поняла. Она махнула рукой и ушла.
Этьен подошел ближе и встал за спиной у художника, который то и дело менял кисти, тыкал ими в палитру и легкими движениями наносил краску на холст. Будущая картина пока что состоял из множества грубых широких мазков.
— Вблизи вы ничего не увидите, отойдите на пару шагов, — пробормотал под нос художник.
Этьен так и сделал. Попятился и увидел. Увидел все, о чем говорила Мари. И удаляющийся силуэт дамы, и первые признаки осени, и туманную дымку, сквозь которую едва проступало перекрытое луной солнце. На мольберте стояла та самая картина, которую несколько минут назад он разглядывал в музее, только здесь она была без рамы.
Осень уже дышала порывами ветра и затирала яркие краски. Ветви деревьев скидывали одежду и готовились к зимнему сну. Но на картине она была другой.
«Странно, — подумал Этьен. — Неужели он рисует по памяти? Деревья ведь не такие. Хотя нет, не по памяти. Вот же эта женщина с ребенком, и грязь на дорожке, и перила».
Словно отвечая на его мысли, художник пробормотал:
— Никак не мог закончить эту работу. Все время ловил себя на ощущении, что чего-то не хватает. Но теперь она вроде бы удалась. А всего-то нужно было сделать несколько штрихов. Сегодня натура улыбнулась мне дважды. И луна, которая показывает солнцу, кто главный, и которую я, наверно, уберу. Октябрь не выдашь за ноябрь. Заклюют. Понимаете? Затмение мы видим сейчас, в ноябре, а я пишу октябрь… И эта странная женщина. Её я оставлю. Она вне времени. Видите ли, — продолжал он, — обычно я не люблю, когда на картинах есть люди. Мне кажется, они нарушают гармонию. По-моему, мы вообще лишние на этой планете. С другой стороны…
Он начал складывать краски.
— Похоже, вы не из наших краев. Я никогда вас тут раньше не видел. Да и одеты вы… странновато… Из Парижа, наверное? Как вас зовут? Этьен? Где вы остановились? А знаете, что… Вы так смотрели на мою работу… Я приглашаю вас погостить у нас пару дней. Как раз сегодня приезжает мой приятель Мишель, втроем будет веселее. Иначе он замучает меня рассказами о погонях и ловле преступников. Что поделаешь, полицейские, как и художники, не расстаются со своей работой даже в выходные. Вы, наверно, голодны? Пойдемте обедать.
— Спасибо, но мне, право, неловко.
Альфред с интересом взглянул на Этьена.
— В наших местах не принято церемониться. Я приглашаю…
Ну не принято, так не принято. Этьен кивнул и последовал за художником.
За обедом Мишель, оказавшийся парижанином средних лет и заурядной внешности, болтал без умолку, шутил и смеялся, говорил о погонях и засадах. Помимо прочего уже без улыбки он рассказал, что в префектуре Парижа обеспокоены исчезновениями детей. Некоторых ищут уже больше года. И за все это время детективам не удалось найти ни одной зацепки.
После обеда Альфред предложил Мишелю и Этьену пройти в мастерскую. Его жена осталась в гостиной.
— Кофе будет через полчаса, — сказала она. — Я принесу,
Альфред расставлял картины вдоль стен, что-то рассказывал о них, Мишель шумно восхищался, а Этьен молчал, ощущая себя провалившимся в странный сон. Минут через десять в прихожей поднялся шум и раздались голоса. Альфред приоткрыл дверь, и в мастерскую залетел женский плач:
— Мадам Сислей, мадам, мой маленький Гийом пропал.
Мишель тут же выскочил из комнаты. Этьен хотел было пойти за ним, но Альфред раздвинул мольберт, поставил на него сегодняшнюю картину и спросил:
— Как вам?
Этьен сдвинул брови:
— Я думаю, к ней нужна рама из светлого дерева. Простая. Лакированная.
Альфред отошел от картины на пару метров, прищурился и сказал:
— Пожалуй, вы правы. Пойдемте, узнаем, что случилось с Гийомом.
Он показался краснодеревщику странным. Все слышит, но реагирует не сразу. Будто слова доносятся до него с другой скоростью. Хотя… может, он просто считает нужным сначала доделать то, что задумал, а уже потом откликаться?
— Вы идите, а я сделаю раму, — предложил Этьен. — Я вижу, у вас есть нужные инструменты и подходящие рейки. Я мастер…
— Извольте, — удивился Альфред.
Сквозь жужжание пилы Этьен слышал, как жена художника утешает плачущую женщину. Наверное, Альфред оставался с нею. В мастерскую вернулся озабоченный Мишель.
— Черт знает что творится, — проворчал он, растеряв недавнюю веселость. — И здесь та же беда. Пожалуй, придется опросить соседей. Вдруг кто-то видел посторонних? Ничего больше в голову не приходит…
— Смотрите, — Этьен кивнул на мольберт.
— Куда? — не понял Мишель.
— Вот же, — Этьен показал на размытое пятно в центре картины. — Это женщина и ребёнок. Мальчик, понимаете? Альфред лишь обозначил её силуэт, но я был там. И я прекрасно видел, что одета она была по парижской моде, — он вспоминал слова экскурсовода, — здесь так не одеваются.
— Можете нарисовать? — вцепился в него Мишель.
Этьен сделал быстрый набросок карандашом. Длинная юбка в клетку, широкий пояс, утягивающий талию, блузка с узкими рукавами, сумка-котомка и необычная шляпка. Точно так же он зарисовывал причудливые узоры на старинном багете.
— Отлично! — Мишель схватил листок.
К вечеру городок наполнился жандармами. За несколько часов они обошли все дома и выяснили, что к одному из жителей приезжала племянница.
Дальнейшее было делом техники. Детективы выяснили, где она живет, и наведались с визитом. Девушка не отпиралась. Заливаясь слезами, она призналась, что собирает маленьких детей в провинциальных городках и отдает их в шайку нищих.
По её наводке жандармы нашли всех членов банды и забрали у них детей, а преступников судили и отправили на каторгу.
На следующий день, когда Этьен закончил лакировать раму и аккуратно поставил её рядом с картиной, в мастерскую вбежал мальчик.
— Спасибо, спасибо вам, месье! Мсье Альфред сказал, что меня спас ваш рисунок!
С этими словами он так крепко обхватил ноги Этьена, что тот покачнулся, замахал руками, чтобы удержать равновесие, и задел картину. На большом пальце отпечатался краешек зеленого листа.
***
— Что с вами?
Этьен вздрогнул, оглянулся по сторонам, посмотрел на руки. Краска на пальце таяла. Через секунду она бесследно исчезла.
— Да что-то в глазах потемнело.
— Так вот, — продолжила девушка, — в левом нижнем углу виден отчетливый отпечаток большого пальца. К сожалению, нам так и не удалось установить, кто мог его оставить.
Автор: Barbara
Источник: https://litclubbs.ru/articles/57685-staffazh.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: