Они вышли перед небольшим желтым четырехэтажным домиком у набережной рядом с телебашней. Матовый алый цвет крыши, большие глазницы окон и зеленые деревья вокруг сразу располагали к себе. Её изувеченная душа в последнее время находила отдохновение в соразмерном своему предназначению, основательном и ясном. Как говорил Форма Аквинский в proportio, integritas et claritas.
Поднявшись по лестнице вместе с двумя чемоданами багажа на третий этаж, Конрад и Одетта оказались перед большой светлой дверью. Девушка быстро нашла в сумке ключи, безмолвно переданные ей накануне Фридрихом, и открыла замок. Без скрипа дверь отворилась, и девушка очутилась в просторном шестикомнатном помещении. Ей в лицо ударил горьковатый свежий запах новой мебели, застоявшийся здесь из-за закрытых окон. Одетта распахнула их, и запахи реки, жизни, говор людей и легкие плески пароходов наполнили квартиру.
Конрад оставил багаж и сдержанно попрощался, но Одетта на него не обратила внимание, лишь слегка кивнув головой.
У нее никогда не было своей квартиры! Её семья не отличалась богатством, отцовскую же квартиру они сдавали, из-за чего та быстро потеряла свой свежий вид. Одетта привыкла жить с кем-то: вначале с матерью и бабкой, потом с однокурсниками, у Алекса, с Фридрихом... А теперь она сама себе хозяйка! О, она бы все отдала за одиночество, чтобы не жить с чужими, незнакомыми, непонятными людьми... Она никого из них по-настоящему не любила, никто не понимал, не согревал, не любил ее... Мать была сдержанна, жестокосердна и строга, бабка надоедлива, Алекс пуст, однокурсники малоизвестны, Фридрих как-то безразличен... Вернее, с последним порвала она сама. Но теперь это уже не важно. Мысль об Александре Филипповиче вновь мелькнула в ее сознании. Это было странно, жутко, она совсем уже отвыкла мечтать, однако освобожденные мысли так и несли ее за собой, маня надеждами и иллюзорным счастьем... Все на мгновение казалось в них возможным... Вот он стоит у стола, тут уютно, вечер, чуть колышется Шпре... Горят свечи, оплывая мягким густым воском вниз... Он обнимает ее, одурманивающе пахнут розы в светлой бликующей вазе... Хотя бы один поцелуй, хотя бы одно касание рук, хотя бы взгляд, хоть отдалённый образ его, замеченный в толпе... Даже на это была согласна она, не желая ничего большего... Что-то высшее, неясное, давно, казалось, утраченное всколыхнулось в ее груди, сердце заныло, затрепетало, и слезы чуть не потекли из голубых глаз, вынося нечистые осколки... Но она сдержала их, отгоняя видения... Один только вопрос оставался в ее сознании: действительно ли жаждала она быть с ним? Или же это была просто предсмертная агония умирающей души?..
***
День прошел спокойно. Одетта еще раз обошла квартиру. Комнатка для прислуги пока пустовала, это была двойная коморка, видимо, предназначавшаяся для секретарши и горинчной-поварихи, мебель там состояла только лишь из низких прочных кроватей, комодов и столиков. Основное же убранство квартиры состояла в европейском современном стиле в легких светлых тонах с прямыми линиями и некоторой долей абстракции. Одетта привезла с собой помимо множества одежды некоторые украшения для интерьера. Полкам добавили изящества бюсты и фотографии, над столом повис мудборд, на стенах - картины. Посуда уже стояла в буфете, так что Одетта могла сама приготовить себе ужин, купив все продукты в магазине. Это, правда, звучало немного дико для нее, так как в последний раз она готовила почти полгода назад в общежитии, и то предпочитала покупать полуфабрикаты или ужинать в кафе. Теперь же она, поставив на столе крупные тяжелые свечи с душистым переливчатом ароматом, который, кажется, можно было не то что почувствовать, но увидеть и услышать, испекла шварцвальдский торт в честь новоселья. Вишнёвое Konfitüre так и сочилось из него... Одетта вспомнила, как любила вишню в детстве, усмехнувшись тому, что ей не пришло в голову приготовить что-то из русской кухни. Конечно же, не пришло.
Вечер получился весьма эстетичным. Вымыв посуду, от чего она уже успела отвыкнуть, Одетта быстро заснула в широкой белой постели... Сны не посещали ее, как и воспоминания об Александре Филипповиче. Жизнь, казалась, была близка к тому, чтобы наладиться. Назавтра же девушку ждало заседание в бундесрате...
Хорошо отдохнув, Одетта проснулась весьма бодрой. Погода стояла хорошая, сбоку от Шпре вставало ослепляюще белое солнце. Одетта не стала завтракать - ей было не впервой. При всей роскоши она не была склонна предаваться излишествам, умела жить просто и сдержанно во всем, скрывая подолгу свои грехи и недостатки. Последнее время она вела себя весьма благопристойно и даже отдаленное чувство совести иногда посещало ее, напоминая об интрижке с Алексом и браке по расчёту. Одетта чувствовала себя свободной и молодой, хотя головная боль и тоска иногда все же нападали на нее после бессонных ночей, мучающих ее стыдом, однако и те становились редкими. На белой груди ее между других подвесок покачивался крест, вид распятого Христа, который сумел подчинить себе умы и буши людей, заложить начало новой религии, а потом был предательски и жестоко убит, внушал ей смешанные чувства...
Но времени думать об этом сейчас ее было. Одевшись, она вышла из дома. В наушниках играл металл. Странно было вот так идти по городу, как будто она обычная девушка, как она ходила когда-то по Москве в школу, потом ездила в МГИМО, как она вот также слушала музыку, также улыбалась, также ветер развевал полы ее пиджака... Теперь она была другим человеком. Совсем. Более счастливым или более несчастным? Она не могла ответить на этот вопрос.
Между тем город проплывал мимо нее. Одетта перешла Ратхаузштрассе. Шпрее плескалась внизу, синее небо поднималось с самого горизонта. Это было не то небо, что она видела все детство в России и даже не то, что было в Мюнхене. Это было небо новой жизни. И это небо ей предстояло достичь.
Минув угол Брайте штрассе, Одетта вышла на Гертрауден и наконец оказалась у показавшейся ей бесконечной линии домов Ляйпцигер штрассе от пятидесятого до третьего. Невольное волнение билось в груди ее, оживляя забытые чувства. Ноги похолодели и повиновались сознанию только по привычке, глаза искали на чем отдохнуть, но незнакомые, непонятные лица людей не успокаивали. Одетта все ускоряла шаг, металл надрывно гремел в ушах, к зданию бундесрата она приблизилась уже почти бегом, сдерживая себя лишь из представлений о том, как она выглядит со стороны...
Тяжелая железная ограда встала перед ней, разрезая на полоски небольшой дворик, идеально подстриженный - настолько, что будто бы неживой. Перед тем, как войти, Одетта задержалась, разглядывая треугольник тимпана, возвышавшегося в греческом стиле над темными буквами “BUNDESRAT”. Похожие на античные статуи надменно взирали на девушку с высоты в расслабленных текучих позах. Одетта попыталась сделать взгляд более холодным и серьёзным, но все зоны контроля, пропуска все равно прошли как в забытье. Опомнилась она только в огромном зале между десятков других людей... Светлое огромное помещение произвело на нее такое впечатление, что она чуть было не села на первых попавшийся стул, чувствуя, что ноги сводит.
Но рядом оказался незнакомый мужчина со светлыми глазами и темной волной волос с проседью на висках.
- Oddeta Schicksal? - спросил он приятным низким голосом. - Sehr angenehm. Herr Quelle haben etwas über Sie gesagt... Herr Teuflisch.
- Ja... Auch sehr angenehm, Herr... Teuflisch... - смущённо выговорила она, запнувшись на странной фамилии, но чувствуя, что попадает под странное, необъяснимое очарование...