Михаил Зощенко
Шел 1928 год. Шотландец Александр Флеминг открыл совершенно случайно
пенициллин, первый из семейства антибиотиков. Мультфильм про Микки Мауса с синхронизированным звуком, под названием «Пароход Вилли», создал американский мультипликатор и продюсер Уолт Дисней. 32-летний греческий поэт-символист Костас Кариотакис, служивший провинциальным мелким чиновником, застрелился в состоянии депрессии. Но вначале он пытался утопиться в море (из предсмертной записки: «Очень не советую топиться тем, кто умеет плавать»). 59-летняя английская поэтесса Шарлотта Мью отравилась дезинфицирующим средством, находясь в лечебнице. Человеком 1928 года по версии журнала Time был назван Уолтер Крайслер, американский автомобилестроитель, промышленник, основатель корпорации Крайслер. В этом году родились наши выдающиеся актёры Вячеслав Тихонов и Леонид Броневой( да-да, Штирлиц и Мюллер советского кино были одногодками), Элина Быстрицкая («Тихий дон»), Юрий Яковлев ( «С лёгким паром»), Всеволод Ларионов («Обыкновенное чудо»), Алексей Баталов («Москва слезам не верит») и Леонид Быков («В бой идут одни старики»). И еще несколько выдающихся личностей появились на свет в этом году: советский, грузинский политик Эдуард Шеварднадзе; российский и советский учёный, телеведущий Сергей Капица; французский режиссёр и сценарист Роже Вадим. В этом году счастливые биологи наконец-то описали американского хвостокола, белозубку Зарудного, длинномордого копьеноса и , конечно же, хуахунскую помарею. А Михаил Зощенко написал рассказ «Кошка и люди».
Печка у меня очень плохая. Вся моя семья завсегда угорает через нее. А чертов жакт починку производить отказывается. Экономит. Для очередной растраты.
Давеча осматривали эту мою печку. Вьюшки глядели. Ныряли туда вовнутрь головой.
— Нету, говорят. Жить можно.
— Товарищи, говорю, довольно стыдно такие слова произносить: жить можно. Мы завсегда угораем через вашу печку. Давеча кошка даже угорела. Ее тошнило давеча у ведра. А вы говорите — жить можно.
Председатель жакта говорит:
— Тогда, говорит, устроим сейчас опыт и посмотрим, угорает ли ваша печка. Ежли мы сейчас после топки угорим — ваше счастье — переложим. Ежли не угорим — извиняемся за отопление.
Затопили мы печку. Расположились вокруг ее. Сидим. Нюхаем.
Так, у вьюшки, сел председатель, так — секретарь Грибоедов, а так, на моей кровати, — казначей.
Вскоре стал, конечно, угар по комнате проноситься. Председатель понюхал и говорит:
— Нету. Не ощущается. Идет теплый дух, и только. Казначей, жаба, говорит:
— Вполне отличная атмосфера. И нюхать ее можно. Голова через это не ослабевает. У меня, говорит, в квартире атмосфера хуже воняет, и я, говорит, не скулю понапрасну. А тут совершенно дух ровный.
Я говорю:
— Да как же, помилуйте, — ровный. Эвон как газ струится.
Председатель говорит:
— Позовите кошку. Ежели кошка будет смирно сидеть, значит, ни хрена нету. Животное завсегда в этом бескорыстно. Это не человек. На нее можно положиться.
Приходит кошка. Садится на кровать. Сидит тихо. И, ясное дело, тихо — она несколько привыкшая.
— Нету, — говорит председатель, — извиняемся.
Вдруг казначей покачнулся на кровати и говорит:
— Мне надо, знаете, спешно идти по делу. И сам подходит до окна и в щелку дышит.
И сам стоит зеленый и прямо на ногах качается.
Председатель говорит:
— Сейчас все пойдем.
Я оттянул его от окна.
— Так, говорю, нельзя экспертизу строить.
Он говорит:
— Пожалуйста. Могу отойти. Мне ваш воздух вполне полезный. Натуральный воздух, годный для здоровья. Ремонта я вам не могу делать. Печка нормальная.
А через полчаса, когда этого самого председателя ложили на носилки и затем задвигали носилки в карету скорой помощи, я опять с ним разговорился.
Я говорю:
— Ну как?
— Да нет, говорит, не будет ремонта. Жить можно.
Так и не починили. Ну что ж делать? Привыкаю. Человек не блоха — ко всему может привыкнуть.