И опять меня потянуло в Ханью... В послеобеденный понедельник она была почти пуста. И только цикады стрекотали вдоль сухих и желтых византийских стен, построенных когда -то из камней крито-минойского города Кидония...
Там, где в Старом городе смотровая площадка - с видом и на гавань, и на маяк, и на старые кварталы.
Впрочем, тут достаточно вообще подняться на какую-нибудь башню полуразрушенного форта, как в Севастополе, чтобы кругом, как по Крапивину, тишина, остовы пушек, кузнечики, синева моря, режущая глаза... И вид: с венецианскими башнями цвета слоновой кости, башнями с часами, с тонкими и золотыми двуглавыми орлами, башнями с минаретами...
И хотелось бы передать это все как-то так, чтобы лучше, ярче! — чем словами или объективом... Это должен быть какой -то невероятный синтез музыки, живописи,парфюмерии одновременно. Еще вид на крыши отелей, где глазам больно от белизны скатертей, чуть трепещущих на ветру, но крепко прижатых скобами к столешницам.
Добавить еще нестерпимо-розового цветения бумажно-папиросных цветов бугенвилии. Подносишь к лицу каждый год с надеждой и... разочарование. Запаха у них нет. Зато жирные, тайские, бело-желтые франжипани пахнут, но только в утренние часы. Начитавшись блога Мерси, ходим смотреть Амфитрити - видели одну из бабушек-сестер.
Выходила наливать воду многочисленному кошачьему семейству. Затрудняюсь сказать, кто в этом божественном пантеоне мать, кто брат, кто отец... египетские божества.
Есть, впрочем, товарищи независимые. С транспортом:
У такого, вероятно, и вилла есть:
Нагладились вдоволь. В белом старомодном отеле все такие же
деревянные панели, продавленные диваны (на одном из них еще один кот), натёртый паркет бликует в просвете - через открытую входную дверь вижу балконную - выход в голубое небо и... вид на бухту, набережную. Этакая камера-обскура или, еще лучше, открытка-картофелия. Открытка-бинокль. Их продают в дорогих европейских городах, и у меня есть Прага и Флоренция. Если бы я что-то коллекционировала - только эти открытки!..
Но беда в том, что они дороги и редки. Тут с ценами для меня вообще неразбериха. Пребольшой кусок сыра с плесенью - за два с копейками евро, тогда как тонкая пластинка жвачки стоит евро с копейками. Где логика? Нет ее. В Греции нет дорогих писчебумажных магазинов с экслибрисами, перьями, хрустальными чернильницами, марионетками, открытками с окулярами, поэтому заглядываю в открытые двери и наслаждаюсь нематериальным: то увижу ореховый резной сундук в изножье мраморной лестницы, то
муранскую лампу-осьминога, а сегодня, в селении близ Фалассарны, увидела, молнией промелькнувший мимо, разрушенный дом, в проеме окна которого - камин. Кстати, я подобное точно показывала в одной из статей про Ханью:
Желтый камин из песчаника - цвета византийских стен Ханьи. Кстати, многие современные дома - двухвековые новостройки - активно стали сносить, чтобы освободить стены эпохи Византии: пусть крепостные стены окружают старый город, района Кастелли, как прежде. А "новодел", возраста нашего Иркутска, сносят. Забавно, что строители этих домов, экономя
на одной стенке, просто пристраивали свои дома к стене задом. Это мне кажется забавным!.. И я бы пошутила насчет национальной хитрости, не будь гетто в другом районе Ханьи.
Прежде, чем мы запросили у навигатора Клавы очередной недорогой Лидл, которому мы изменяем с Карфуром уже год (здесь еще есть недорогие "Ариадны"! - звучит!), где я беру кулури за 35 лепт, нагребая их из витрины лопатой, прежде, чем озадачиться - светлые? Ржаные?... Искала в Ханье палки корицы и сухие морские звезды. Палки продают редко - неурожай корицы? А две звезды мне обошлись в шесть евро. Даже умножать не хочу...зато замороженный йогурт тут больше и слаще, чем в других городах, и оленьеокая девушка щедро льет на него густое, засахаренное, вишневое, почти черного цвета, варенье. Согласна, что пока мне хочется привозить из поездок лишь облезлые от загара плечи, новые морщинки вокруг глаз, перезвон колокольчиков критских коз и шум волн в ушах, попытку греческого запаха, укладывая грубое оливковое мыло в чемодан, жалея, что
мед с тимьяном запаян в банку, есть еще надежда остаться чистым и светлым
человеком?.. Нету, Аннушка нету. Смотри, не пролей масло, будь аккуратней:
Да, ниже несколько кадров разношерстной и разнообразной Ханьи... не устали? - тогда пойдёмте:
И о моде:
Как пишет моя любимая Татьяна Толстая в сборнике "Тонкие миры":
"В Греции в деревнях всегда: белая стена, голубая дверь, и на шаткой табуреточке сидит черная старуха и, не улыбаясь, смотрит то ли на вас, то ли в непонятную глубину прожитой жизни. На ней черное платье, или юбка с кофтой – не понять; голова обмотана черным платком, сухие козьи ноги в черных чулках широко расставлены для опоры. Руки тоже опираются: на палку или посох.
Такая, должно быть, традиция. Сколько веков они так сидят? И в каком возрасте уже полагается переодеться из обычного цветного в глухое черное и навсегда отказаться от жизни и женственности?
Я думала, может, это затянувшееся и перешедшее в прижизненную смерть вдовство. Но нет, у такой бабушки бывает и дедушка-бездельник, он никогда не сидит у дверей, а уходит сидеть на площадь, в «кафенион», с такими же бездельниками-старич-ками. Голубые рубашки с короткими рукавами, светлые брючата, выстиранные и выглаженные вот этими черными бабушками, густые белые шапки волос – старые греки редко бывают лысыми. Другой еще и красивые усы отрастит. Четки – надо же куда-то руки девать. Обязательно сигарета и очень сладкий маленький кофе.
Светлые дедушки сидят за столиками под деревом – на площади обязательно растет дерево – и беседуют о политике как муниципального, так и мирового уровня. Дедушки живо осматривают всех выходящих из автобуса – в любой деревне дважды в день уж всяко останавливается автобус, и из него выходят новые, интересные, ничего не понимающие в жизни иностранцы и их женщины. Некоторые спрашивают, как пройти, и дедушки с достоинством, неспешно покажут рукой: так, и так, и потом свернуть вон туда. Проводят несмышленого туриста строгим взглядом – и снова обсуждать мировую закулису и поглядывать на женщин.
А черные бабушки ничего не обсуждают, просто сидят. Что тут обсуждать, верно? Рожала, готовила, стирала, гладила, ждала, любила, плакала, проклинала, прощала, не прощала, ненавидела, собирала оливы с черных сеток, разостланных под деревьями, провожала, хоронила и снова готовила, мыла посуду и ставила тарелки назад на полки.
Что тут обсуждать".
Обратите внимание, что нам с вами сегодня обсудить некого: все попрятались от зноя...
Эти улочки я снимала в 2012-ом году в куда более плачевном состоянии... я не из тех добрых и светлых людей, которые бескорыстно и безоглядно могут за кого-то порадоваться, но в данном случае я рада за Ханью. Всем своим маленьким и каменным сердцем:
Да, на сандаликах у меня тут пыль тысячелетий - не обессудьте. В такую жару довольно трудно сохранять европейски-офисный вид. Впрочем, у меня его и в морозы отродясь не бывало...
В каждом подобном доме, похожем на старую усадьбу, мне чудится гостиница... такая, как в пьесах Шварца:
Небольшая комната в гостинице, в южной стране. Две двери: одна в коридор, другая на балкон. Сумерки. На диване полулежит ученый, молодой человек двадцати шести лет. Он шарит рукой по столу – ищет очки.
Ученый. Когда теряешь очки, это, конечно, неприятно. Но вместе с тем и прекрасно – в сумерках вся моя комната представляется не такою, как обычно. Этот плед, брошенный в кресло, кажется мне сейчас очень милою и доброю принцессою. Я влюблен в нее, и она пришла ко мне в гости. Она не одна, конечно. Принцессе не полагается ходить без свиты. Эти узкие, длинные часы в деревянном футляре – вовсе не часы. Это вечный спутник принцессы, тайный советник. Его сердце стучит ровно, как маятник, его советы меняются в соответствии с требованиями времени, и дает он их шепотом. Ведь недаром он тайный. И если советы тайного советника оказываются гибельными, он от них начисто отрекается впоследствии. Он утверждает, что его просто не расслышали, и это очень практично с его стороны. А это кто? Кто этот незнакомец, худой и стройный, весь в черном, с белым лицом? Почему мне вдруг пришло в голову, что это жених принцессы? Ведь влюблен в принцессу я! Я так влюблен в нее, что это будет просто чудовищно, если она выйдет за другого. (Смеется.) Прелесть всех этих выдумок в том, что едва я надену очки, как все вернется на свое место. Плед станет пледом, часы – часами, а этот зловещий незнакомец исчезнет. (Шарит руками по столу.) Ну, вот и очки. (Надевает очки и вскрикивает.) Что это?
В кресле сидит очень красивая, роскошно одетая девушка в маске. За ее спиною – лысый старик в сюртуке со звездою. А к стене прижался длинный, тощий, бледный человек в черном фраке и ослепительном белье. На руке его бриллиантовый перстень.
Евгений Шварц: "Тень"
Впрочем, умом я понимаю, что тут должны быть отнюдь не одни гостиницы, но и как-то... присутственные места?.. должны быть.
Просто город жители временно покинули (по причине жары!), оставив лишь заместителей. Впрочем, и они заняты:
Вообще контрасты старого и нового тут создают исключительно разнообразные модели нынешних колесниц;)
А пара шагов вбок и... любуйся, вспоминая что-то вроде: "гнев, о богиня, воспой Ахиллеса Пелеева сына" - это, кажется, всё, что я помню из Иллиады... по-гречески, кстати, чуть больше. У нас была очень хорошая учительница в школе - Елена Анатольевна.
Сейчас из моря вылезет Посейдон и погрозит мне трезубцем своим... мол, не надо тут путать разные государства. Тут нужно цитировать что-то крито-минойское, но, боюсь, я не сильна в этом...
Служенье Муз чего-то там не терпит.
Зато само обычно так торопит,
что по рукам бежит священный трепет
и несомненна близость Божества.
Один певец подготовляет рапорт.
Другой рождает приглушенный ропот.
А третий знает, что он сам — лишь рупор,
и он срывает все цветы родства.
И скажет смерть, что не поспеть сарказму
за силой жизни. Проницая призму,
способен он лишь увеличить плазму.
Ему, увы, не озарить ядра.
И вот, столь долго состоя при Музах,
я отдал предпочтенье классицизму.
Хоть я и мог, как мистик в Сиракузах,
взирать на мир из глубины ведра.
Оставим счеты. Вероятно, слабость.
Я, предвкушая ваш сарказм и радость,
в своей глуши благословляю разность:
жужжанье ослепительной осы
в простой ромашке вызывает робость.
Я сознаю, что предо мною пропасть.
И крутится сознание, как лопасть
вокруг своей негнущейся оси.
Сапожник строит сапоги. Пирожник
сооружает крендель. Чернокнижник
листает толстый фолиант. А грешник
усугубляет, что ни день, грехи.
Влекут дельфины по волнам треножник,
и Аполлон обозревает ближних —
в конечном счете, безгранично внешних.
Шумят леса, и небеса глухи.
Уж скоро осень. Школьные тетради
лежат в портфелях. Чаровницы, вроде
вас, по утрам укладывают пряди
в большой пучок, готовясь к холодам.
Я вспоминаю эпизод в Тавриде,
наш обоюдный интерес к природе.
Всегда в ее дикорастущем виде.
И удивляюсь, и грущу, мадам.
Иосиф Бродский