Она лежала на постели. Было уже глубоко за полночь, в роскошном номере горели светильники. Фридрих дремал в кресле. За окном было темно, чуть колыхались силуэты пальмы в такт тёмному морю, поблескивающему в прибрежных огнях. Небо было черным, только на горизонте сидела какая-то призрачная бархатисто-синяя полоса, будто далёкий-далекий мираж. Чёрт, какая пошлая штука это жизнь, снаружи все красиво, в золотой обёртке, а внутрь обязательно закрадется полнейшая мерзость, потому что она ведь не любит его...
Надо постоянно напоминать себе, что все это для миссии, все для цели...
Но такая терпеливая медленная жизнь не для нее. Она хочет действовать. Она должна поговорить с герром Шикзалем, они должны возвращаться. Хватит. Пора начинать.
На столе стоял бокал с недопитым вином. Она встала, прошлась по мягким коврам, подошла к стеклянному столику. Губы ощутили терпкий вкус, пара капель пролилась на белую рубашку, алыми пятнами расползаясь по атласу. Как кровь. Тошнота подкатила к горлу. Вспомнилось детство. Как далеко она ушла от того, что было прежде свято. Любовь, семья, верность... Но она всегда была не такой, как они, как ее мать и бабка, ортодоксальная церковь устарела, ее выворачивало от всех этих мудрых старцев, вечных истин, притч... Нет, она не жалеет, она вырвалась, она не связана со всем этим. Разве что она никогда не прольет ничью кровь. Она зареклась от этого, еще давно, когда решила связать свою жизнь с политикой, с властью. Как мелочен, как низок этот мир! Она терпеть не может глупость, пошлость, но она исправит, она хочет исправить это! Хотя бы немного. Только бы не изменить себе, только бы не упасть...
Надо было забыться. Она пошла была за бутылкой, но остановилась. Нет, иначе, чего доброго, она так сопьется и все полетит в тартарары... Она не притронется к горлуышку. И не выкурит ни одной сигареты, хотя, в целом, она и так не курила ни разу в жизни. Хотят скоро она так монашкой станет, ей Богу!
Ольга неслышно подошла к Фридриху. Её мягкие руки пробрались под золотистый халат, ощутив крепкое, уже успевшее покрыться загаром тело. Она прижалась к его груди, достала одну руку и сжала короткий коричневый локон, потом провела по щеке. Фридрих уже не спал, но не мог совершенно осознать происходящее и только ясно и тепло улыбался.
Она встала, уводя его за собой и легла на широкую постель. Её пальцы судорожно сняли бретели с плеч, тело извивалось, она лежала снизу, так, что прямо над собой видела его лицо, как покрывается капельками потом высокий лоб... Она уже привыкла. Не в первый раз. Странно, что сознание ее всегда оставалось достаточно холодным в эти минуты, чтобы она могла размышлять о чем свободно и непринуждённо, пока разгоряченное тело двигалось, смяная простыни в порыве инстинкта, телесной, запрограммированной страсти. Она приоткрыла рот, так что дыхание легче вырывалось из груди, которая, обнажившись, вздымалась и опускалась. Фридрих был поглощен ей, взгляд его застлала какая-то пелена, руки беспорядочно проводили по ее телу, сжимая и разжимая пальцы в наслаждении, испытанном им впервые неделю назад, единственным, что было в его жизни не подчиненным этикету и холодному интеллектуализму. Ольга отдалась совершенно своим мыслям, взгляд ее не различал ни черт Фридриха, ни обстановки комнаты, ни мягкости постели, не чувствовал он и наслаждения, ибо истинное наслаждение есть чувство души, а души у Ольги, наверное, не было...
Уже темнеет. День был ясный и потому небо покрывается ровной синевой. Девочка с трудом бредет домой, в ногах нестерпимая боль. Так и надо. Куртка расстегнута, март, кое где ещё валяются грязные ошметки снега. Ничтожество! Она опять упала, опять чуть разбила колени, и все равно провалилась! Почему она никогда не бывает лучше всех, почему она либо лучшая из худших, либо худшая из лучших... За что? Она должна, должна быть выше всех! Но как достичь этого? Где взять силы, где харизмы? Хочется упасть на влажную землю и никогда не вставать, забыть не просто сном, а вечным сном...
Но она не падает, она идет, боль медленно лишается своей остроты, сознание затуманено, мысли роятся без смысла. О чем она, собственно, беспокоится? Она никогда не хотела и не захочет быть звездой волейбоал! Не надо лить слез, тратить силы на раздумья! Пора забыть! Ей нужно поддерживать свое здоровье? И отлично! Не надо везде рваться куда-то вперёд! Надо достичь своей цели. Другой цели. А потом ей все эти хваленые волейболистки или ученые позавидуют. Непременно позавидуют. О ней узнает мир. А о них никто.
Воспоминания оставили ее, лишь когда они уже лежали спокойно рядом, свет был выключен, а пухлое одеяло обнимало полуобнаженные молодые тела.
- Ольга!.. - тихо позвал Фридрих.
- Что?
- Отчего ты не спишь? Тебе понравилось?
- Нормально.
- Ты такая красивая, такая страстная... И в то же время скромная... Удивительная женщина! Не могу поверить, что мы вместе, что ты моя жена...
- В скромности я бы не была так уверена! - хмыкнула Ольга.
Пришло уведомление. Девушка нашарила жесткий гладкий экран в голубоватой тьме.
«Вы сможете представлять Баварию в бундесрате в роли статс-секретаря премьер-министра. Документы и биография готова. Краткое содержание можете прочесть сейчас. Остальная информация секретна, код для входа в документ сообщу при личной встрече. Никто не должен знать правду. Удачи!»
- Кто тебе пишет?
- Помощник твоего отца....
Они помолчали.
- Знаешь, Фридрих, это все теперь так странно... Я знала об этом, я ждала это, но твой отец все так быстро уладил, и я, кажется, почти не готова... У меня больше нет прошлого. Даже имени. Одетта из Лейпцига. Вот кто я теперь. Одетта Шикзаль.
- Только не умирай как Одетта из легенды, прошу. И я не подведу тебя.
- Милый, милый Зигфрид! - и она обняла его, прижавшись к теплой груди. Но чувств в ней не было. И ей стало страшно. На один миг. Неужели она лишилась сердца? Неужели продала его в обмен на исполнение своего желания? Но привычная холодность отрезвила её. Может быть так даже лучше?
- Одетта... - повторил Фридрих, и в тишине его голос прозвучало одновременно громко и глухо, будто в огромном пустом зале. Память захлестнула Ольгу.
Девочка стоит на коленях перед крестом и Евангелием, лежащими на аналое. Из ее уст сами собой вылетали какие-то фразы, почти не контролируемые рассудком. Священник - седой старик с длинной бородой и пронзительными, наполненными неизъяснимым светом голубыми глазами - стоял перед ней, готовя епитрахиль, чтобы покрыть голову с короткими каштановыми волосами. Неожиданно девочка подняла голову.
- Отче, я никого не люблю. Я тщеславна. Честолюбива. И предпочту помощь дьявола на Земле, чем милость Бога на небесах. И я предам свою церковь, если это будет нужно. Отче, я грешница. Мне всего четырнадцать. Но в мыслях моих много дурного. Не говорите, что это удел нашего века, нашего поколения. Я отличаюсь от всех своих сверстников. Но я не лучше их, нет. Я хуже их...
- Тише, тише, дочь моя. Ты не хуже их. Но на тебе тяжелое бремя. Очень тяжелое... Тебя ждет великая судьба, великий взлет и великое падение. Тебя ждёт и любовь. Которая принесет и боль, и счастье. От имени Бога разрешаю тебя от всех грехов твоих. Ступай с миром.
И две струйки слезы потекли по бледным щекам. Слабый свет проникал сквозь далекие окошки пустынного каменного храма. Образа на золотом фоне со смуглой кожей и широко открытыми экстатическими глазами взирали на девочку строго и безмолвно.
- Я знаю, что буду предавать! - сказала она, поднимаясь.
- Но будешь и спасать. Будешь уходить и возвращаться. Закончить все за свет или за тьму в твоей воле.
И он перекрестил её стройное молодое тело. Девочка вышла из храма не зная, чувствует она небесную легкость или непосильную тяжесть...
- Одетта, - снова позвал Фридрих, - Одетта, ты любишь меня?
- Нет. Но я люблю Бога, потому что Он простит меня. Я знаю это...