Незнакомец, одетый как брахман, пришёл к медному руднику утром. Когда шудры и вайшьи только начали выходить из бараков и начинать работу. Холодный ветер треплет длинное одеяние грязно-жёлтого цвета, играет костяной подвесной на поясе, высвистывая из прорезей затейливую мелодию. Сандалии оставляют на инее отчётливые следы. Вершины гор окрашены жидким золотом рассвета, и день обещает быть тёплым.
Над рудником поднимаются первые дымки плавильных печей и разносятся звонкие удары каменного молота особо усердного вайшьи по медной пластине. В стойлах сонно мычат яки.
Сам рудник расположен на расчищенном склоне, который многие поколения выровняли в площадку. Ниже по склону звенит горный ручей, из которого берут воду и там же стирают одежду.
Шудры выстраиваются перед входом в забой, зевая и выслушивая начальников отряда. Двое кшатри, охраняющие вход в лагерь, вооружённые копьями с бронзовыми наконечниками, встали на пути брахмана. Со всем почтением к святому человеку, но настороженно. Никто не ждал визита духовника в этот день и тем более на рудник.
Путник остановился, восходящее меж далёких пиков солнце бьёт ему в спину, и лицо скрыто густой тенью от капюшона. Первый стражник, с повязкой старшины, сдержанно поклонился.
— Приветствую тебя, славный брахман. — Сказал он, стараясь разглядеть глаза незнакомца и хмурясь. — Что привело тебя в это место? У нас всё хорошо и никто не болеет железной чумой.
— Это ведь рудник князя Ананда? — Спросил брахман.
Голос у него хриплый, с отчётливым щелчком на гласных звуках. Такие голоса бывают у святых подвижников, что десятилетиями не покидают пещер у вершин гор, где воздух разряжен и едва ли пригоден для дыхания.
— Всё верно, — ответил кшатри, — и князь не любит, когда сюда приходят названные гости. Можешь посетить его двор в долине, там тебя примут со всем почтением, и князь с удовольствием побеседует о путях шрамана или джиняни. Прости, не могу понять кто ты.
— Я слышал, что князь Анад богат и его кшатри лучшие во всём мире. — Прохрипел путник, склоняя голову к плечу, как большая птица.
— Так и есть. Не видишь, у нас бронзовое оружие, а у капитана кольчуга! — Ответил второй стражник, резче, чем нужно.
Старшина скривился и бросил на него гневный взгляд. Вздохнул и покачал головой.
— Прости моего напарника, он молод и горяч. Пути просветления для него далеки. Но да, бронзовое оружие делает нас если не лучшими, то одними из лучших. Конечно оно и не сравнится со сталью королевской гвардии, но мы можем спускаться с гор без страха.
Есть в брахмане нечто тревожное. В том, как он стоит, как говорит. Старшина всё ещё не может рассмотреть лица, и это тревожит. Он нечасто видел подвижников, но разве они должны быть такими высокими и широкоплечими. Брахман создаёт впечатление, не аскета, но воина, всю жизнь проведшего в тренировках и не обделённого мясом. Впрочем, говорят, к старости такие воины и отправляются на пути просветления.
— Бронза... — Просипел брахман, делая шаг к стражникам. — Да, это подойдёт.
— Ни шагу ближе! — Взревел молодой и опустил копьё, прежде чем старшина среагировал.
Бронзовый наконечник сверкнул на солнце и воткнулся в грудь путника. Тот застыл, опустив взгляд на оружие, пробившее ветхую ткань. Застыли и кшатри, молодой бледнея и осознавая содеянное, а старший, распахнув рот для крика. Крови нет. Хотя наконечник погрузился в грудь полностью.
Рука молодого дрогнула, а незнакомец коротким ударом руки перебил древко. Подскочил и ударил в грудь. Кшатри облачены в доспехи из вываренной кожи, толстые и тяжёлые. Кулак, почти такой же чёрный и роговыми наростами, пробил их и грудную клетку. Воин повис на руке, кровь плеснула изо рта, а в стекленеющем взгляде отразилось изумление.
Старшина заорал во всю мощь лёгких:
— Нападение!
Ударил копьём, но лжебрахман увернулся с ловкостью барса. Закрылся мертвецом, как щитом, и распахнул одеяние, сбросил залитые кровью лохмотья. Солнце озарило могучие плечи, обтянутые тёмной кожей и шерстью. А под ними вторая пара рук, обхватившая мощный корпус.
— Ракшас! — В ужасе завопил стражник, попятился в ворота, выставив копьё, что из грозного оружия превратилось в игрушку.
Лицо ракшаса почти человеческое, но кожу прорвали костяные выросты. Дополнительные глаза раскрылись на висках. Мощные клыки выпирают из-под тонких губ. В нём осталось слишком мало от человека, что предал дхарму и поддался внутренним демонам. Ему уже не достичь мокши, высшего достижения и освобождения из цикла перерождений. Но его это не волнует, обретённая сила понукает упиваться ею.
Ракшас отбросил мертвеца, тело ударилось о землю, как мешок, и скатилось по склону к журчащему ручью. Расправил руки, будто красуясь мышцами, покрытыми звериной шерстью. О, он перестал быть человеком, теперь он тамассара вирья — ракшас с чертами зверя. Алчущий сражений демон.
Обломок копья всё ещё торчит из груди, наконечник погрузился в мышцы. Старшина с визгом ударил в морду, ракшас небрежно увернулся, дёрнув головой. Схватил человека за лицо, пальцы обхватили череп, как спелый плод, и сдавили. Воин заорал в ужасе, но голос заглушил хруст, кажется, огласивший весь рудник и заметавшийся среди гор. Во все стороны брызнуло красным. Чудовище отбросило обмякшее тело и шагнуло в лагерь, слизывая кровь с когтей.
***
Чадящая лампа с горным маслом освещает пещеру и мужчину у стены. Грязные лохмотья едва прикрывают столь же грязную кожу, плотную, как выделанная шкура. Свет падает на древние рисунки величественных зданий, подпирающих собой само мироздание. Колесницы, достигшие неба, и стальные кони. Художник явно сам видел их, а также их печальную участь. Грязный туман, разрушающий дома и пожирающий машины, людей, бегущих и оставшихся.