Это статья Леонида Семенова - профессора, заслуженного деятеля науки Северо-Осетинской АССР. Он был специалистом по кавказоведению и лермонтоведению, одним из первых исследователей творчества Коста Хетагурова, Елбыздыко Бритаева, Бориса Туганова и других представителей осетинской культуры.
Статья "Одиночные древние "нартские" памятники" это один из парагрофов общирного исследования под названием "Нартские памятники Северной Осетии". Исследование было опубликовано в сборнике "Нартский эпос" в 1949 году.
К числу древнейших памятников, приуроченных народной традицией к нартскому эпосу, должен быть отнесен камень с изображением лабиринта, находившийся в Махческе и недавно доставленный, по поручению Осетинского музея краеведения, Е. Г. Пчелиной в г. Дзауджикау.
Впервые описание этого замечательного памятника, с указанием о приурочении к нему нартских мотивов, дал В. Б. Пфаф:
«Недалеко от входа в подземный коридор Астаны-фитердæ лежит камень, который жители называют Сырдона-дор, т. е. камень Сырдона, известного героя-шута осетинских исторических сказаний. Жители также полагают, что рисунок на этом камне изображает план дома (лабиринт), в котором жил Сырдон. Удивительно, как только идея подобного лабиринта могла проникнуть из верхнего Египта или острова Крита в осетинские горы. Камень Сырдона состоит из твердого гранита и имеет форму треугольника, неправильного теперь только потому, что он, вместе с рисунком, в продолжение, быть может, трех тысячелетий лежал в текучей воде (где это было — мне неизвестно). Поверхность его совершенно гладка и края округлены».
При всей краткости и неполноте это описание представляет для нас большой интерес, т. к. здесь конкретно отмечается, что легенды связывают данный памятник с образом одного из самых популярных героев нартского эпоса — Сырдона. Кроме того, автором высказано правильное мнение о близости махческого лабиринта к критскому. Упоминание о том, что камень ранее лежал в «текучей воде», ничем не пояснено. По-видимому, автор исходил из какого-то устного свидетельства, слышанного во время поездки в Дигорию. Внешний вид камня и имеющегося на нем лабиринта описаны слишком бегло.
Этот же камень мимоходом упоминается в трудах Уваровой. В монографии «Могильники Северного Кавказа», после описания замка Лбисаловых, находящегося на крутом утесе близ Махческа, автор говорит:
«У входа в старинный замок, на перешейке, соединяющем его с могильником, находится простой известковый камень, неизвестного происхождения, величиной в метр, с награвированным на нем лабиринтом».
Изображение махческого лабиринта впервые было опубликовано в 1925 году. В 1927 году в печати было отмечено, что махческий лабиринт аналогичен критскому, изображенному на монетах, и этрусскому. Последний начертан на глиняном кувшине, датируемом VII веком до нашей эры. Лабиринт этого типа встречается в северных районах Западной Европы и СССР, а также, как поздний традиционный пережиток, — на старинных резных дагестанских сосудах. Характерно, что в греческой легенде критский лабиринт приурочен к замысловатому по сооружению зданию, построенному искусным Дедалом. Подобно этому в нартских сказаниях говорится о подземном доме Сырдона, по которому (как в греческом мифе о Минотавре) можно пройти, держась за шнурок.
Интересные данные о подземном, затейливо построенном жилище Сырдона имеются в записях Гацыра Шанаева: «Большая подземная его келья со множеством отделений не забывается осетинами. Здание со многими отделениями называется у осетин «Сырдоны хадзар», т. е. дом, келья Сырдона. Предание говорит, что незнающее лицо не находило входа и выхода в келье Сырдона».
Указание Г. Шанаева на то, что миф о подземном жилище Сырдона «не забывается осетинами», подтверждается приведенной выше статьей Пфафа, опубликованной в 1872 году.
Камень с изображением лабиринта был осмотрен нами, совместно с Е. И. Крупновым, в 1937 году, при проведении археологической экспедиции Государственного исторического музея. Он находился на скалистом склоне между утесом, на котором расположен замок Абисаловых, и горой, возвышающейся над сел. Махческ, на которой разбросаны древние погребения в надземных склепах и каменных ящиках.
«Камень Сырдона» — гранитный, плоский, красноватого цвета; он имеет вид неправильного многоугольника с округлыми очертаниями. Наибольшая его сторона имеет в длину 1,35 м.; общая сумма сторон —2,43 м. Поверхность камня гладкая, несколько выпуклая. Наибольшая толщина камня с краю 0,24 м. Изображение лабиринта искусно высечено на его поверхности, не доходя до его краев, образуя подобие спирали с семью суживающимися завитками. Сохранность рисунка в общем хорошая. Лишь в двух местах он был немного поврежден. В трех местах между краями рисунка и самого камня имеются три знака, напоминающие тамгу, позднего происхождения.
Изображения лабиринта в виде сложных фигур, состоящих из кругообразных или прямоугольных рисунков более или менее причудливых очертаний, встречаются также на археологических и этнографических предметах Дагестана. Древнейшим из подобных памятников Северного Кавказа является махческий камень. Мы не знаем его происхождения; об этом пока не имеется никаких конкретных сведений. Возможно, что он, через какие-то промежуточные звенья, связан с греческой культурой, которая в первом тысячелетии до нашей эры была высоко развита в многочисленных греческих колониях, разбросанных на восточных берегах Черного и Азовского морей. Однако надо помнить, что лабиринты, в некоторой степени близкие к критскому и махческому, имеются и в северных странах Западной Европы.
Исходя из датировки этрусского кувшина, имеющего аналогичное изображение лабиринта и относящегося к VII в. до нашей эры, допустимо предположить, что и махческий рисунок может относиться, приблизительно, к той же поре. Такая датировка не противоречит и давности некоторых фольклорных мотивов в Северной Осетии, имеющих аналогии в скифской культуре, на что указал в упомянутой выше статье В. Ф. Миллер («Черты старины в сказаниях и быте осетин»).
Отметим, в связи с этим, чрезвычайно ценный предмет, имеющий выдающийся интерес в археологическом и этнографическом отношении и до сего времени еще недостаточно оцененный. Мы имеем в виду один из кобанских бронзовых орнаментированных топориков, опубликованный проф. Вирховым. По своей форме он ничем существенно не отличается от типичных кобанских изделий этого рода. Его короткая молоточная часть, близ которой находится отверстие для рукоятки, соединена с удлиненным, выпуклым изогнутым лезвием, заостренный кран которого имеет форму правильного сегмента. Индивидуальной особенностью топорика является сложный сюжетный орнамент, расположенный на поверхности молоточной части и лезвия.
В развернутом виде рисунок изображает охотника с луком, семь змей и две розетки листообразного вида; внутри каждой розетки — круг и вокруг него шесть лучей. Туловище змей, фигура человека, лук и стрела заштрихованы поперечными черточками или елочным орнаментом; поле розеток покрыто точечным орнаментом. Рисунок этот, при всей примитивности, исполнен движения, фигуры змей изображены извивающимися, охотник — бегущим. Голова змей имеет стреловидную форму, что, вероятно, означает, как предполагает Уварова, «смелость и быстроту змеиного нападения и укола». Человек изображен в профиль, нагим, держащим в приподнятых руках лук с наложенной на него стрелой. Характерна одна черта в изображении охотника: обе его руки касаются лишь тетивы.
Уварова, по нашему мнению, высказала верное предположение о том, что этот рисунок связан с народными сказаниями о змееборцах, нашедшими отражение и в более позднем памятнике, найденном на берегу р. Этока и подробно описанном В. Ф. Миллером. Розетки, по ее же предположению, «не что иное, как изображение солнца или вообще небесных светил, игравших огромную роль в религии халдеев, ассириян и остальных народов древнего мира, нашедших у народов этих себе представление в том же виде, как и на изучаемых нами топорах и воспроизводимых ими нередко на скульптурных памятниках Ассирии: вотивных плитах, контрактах и цилиндрах на подобных же памятниках древнего Египта, на глиняных пряслицах древней Трои и пр.»
Изображение змей со стреловидными (треугольными) головами и розеток мы встречаем на многих кобанских топорах, но, обычно, орнамент этих топориков бессюжетен; на данном же топорике рисунок иллюстрирует древние мифы о змееборце и о солнце, имеющие отношение к нартским сказаниям, в которых упоминается о семиглавой «залийской» («зарийской») змее.
«Предание говорит, что в дань этой гидре приносили на съедение по очереди людей и устраивали празднества. И тогда только народ избавлялся от ее нашествия и имел свободный доступ к воде, которую она часто отнимала и этим доводила народ до мора и гибели».
На рисунке (вверху), под двумя змеями (слева) изображены две извивающиеся линии; по нашему мнению, эта деталь означает реку; следовательно, здесь герой борется со змеями, пытающимися отнять у него воду и солнце. Можно предположить, что рисунок, изображающий борьбу охотника с семью змеями, является отзвуком нартских сказаний о семиглавой змее (ср. еще образ семиглавого чудовища Кандзаргаса).
В настоящее время кобанская культура датируется концом II и началом I тысячелетия до нашей эры. Наши новейшие разыскания совместно с Е. И. Крупновым показывают, что в горной части Северной Осетии имеются погребения более древние, чем кобанские, но родственные им.
К числу, уникальных археологических памятников, связанных народной традицией со сказаниями о нартах, относится также так называемый «чашечный камень», находящийся в сел. Лац. Одно из ранних, но беглых упоминаний о нем встречаем в «Материалах для истории Осетии» В. Б. Пфафа («Сборник сведений о кавказских горцах», Тифлис, 1871 г., V):
«В ауле Ладз, на площади, где ежедневно собирается народ, нам показали громадную, тщательно обтесанную каменную толстую доску стола или чего-то подобного; на другом месте, в том же ауле, — обтесанные камни других форм, как-то: принадлежности восточных бань и т. п. Об этих камнях народное сказание повествует, что они находились когда-то во дворце нартов, местоположение которого некоторые даже определяют».
Пфаф не указывает конкретно, какова форма «каменной толстой доски», каков ее размер. Если он имеет в виду «чашечный камень», то его предположение, что эта плита могла быть «доской стола» или «крышей гробницы», отпадает, т. к. она имеет овальную форму и для указанных целей служить не могла. Краткие упоминания об этом камне имеются также в трудах Уварова («Археология России», 1889 г., I, 376) и Уваровой («Кавказ. Путевые заметки», Москва, 1887 г., стр. 82).
Есть данные, свидетельствующие о том, что этот камень прежде находился в каком-то другом месте. Глухое упоминание об этом находим в материалах пятого археологического съезда: «Чашечный камень, исследованный профессором Антоновичем, перенесен в аул Лац в Куртатинском ущелье».
Археологическая работа проф. Антоновича выполнялась в Куртатинском ущелье в 1879 году. Названный камень неоднократно осматривался нами при посещении сел. Лац (в 1924, 1925 и в последующие годы). Он лежит у подножия башни, принадлежащей фамилии Тебиевых. По свидетельству местных жителей, он находился раньше вблизи Нихаса и перенесен оттуда около 1910 года. Он лежит на нескольких больших камнях.
Размер его следующий: длина окружности 5,25 м.; наибольшая длина 1,80 м.. ширина 1,38 м., толщина около 0,20-0,24 м. Сверху камень – сероватого цвета, сбоку красноватого. На его поверхности имеется Несколько десятков чашеобразных углублений, расширяющихся к краям. Расположены они беспорядочно; некоторые из них полустерты. У местных жителей он называется «камнем великанов». Один из стариков сел. Лац сообщил нам, что, по преданию, углубления эти произошли от прикосновения пальцев великана (нарта).
Высказывались мнения, что подобные камни, встречающиеся в различных странах Европы и Азии, имеют культовое назначение. Датировка их не поддается точному определению. По словам проф. А. А. Спицына, «время их и назначение неизвестны».
В 1924 году на так называемом «нартском кладбище» того же селения нами была отмечена шиферная плита, на поверхности которой тоже были чашеобразные углубления числом около 50 или несколько более. Плита имеет неправильную продолговатую форму; длина ее —1,46 м., ширина — около 0,75 ы., толщина — до 0,08 м. Углубления сделаны менее тщательно, чем на первой плите. Эта плита могла служить покрышкой одной из могил типа каменных ящиков. Связаны ли с нею какие-либо поверья, имеющие отношения к нартскому эпосу, мы не знаем, но уже самое присутствие ее на «нартском кладбище» не лишено известного значения.
Имеются сведения, будто бы близ сел. Чми тоже находился чашечный камень, который местное население приписывало мифическим «дивам». Указания об этом есть в труде Уваровой «Кавказ. Путевые заметки», Москва, 1887 г.: «...Около аула Чми находится чашечный камень со следами дива, как говорит народ». (Стр. 86). Далее автор сообщает, что на вершине горы около названного селения находится огромный камень, называемый «богатырским камнем», и носит следы игры дивов: «это, по всей вероятности, чашечный камень». (Стр. 172).
Более подробных сведений об этом камне Уварова не приводит, но и эти, при всей краткости, представляют интерес, т. к. свидетельствуют о народной традиции приписывать легендарным богатырям чашеобразные углубления на камнях.
Упоминание об «игре дивов» в применении ее к чашечному камню является, по-видимому, отзвуком народных сказаний о существовании у нартов игры, напоминающей игру в шахматы или шашки. Клапрот, говоря о Ладе, сообщает, что по рассказам местных жителей, близ этого селения имеются могилы великанов или героев; перед этими местами находятся большие сланцевые скалы, на которых заметны углубления; они служили героям для игры в шахматы.