Говорят, будто те, кто так и не собрался покаяться в своих грехах при жизни земной, там, за ее пределами, лелеют единственную мечту – вернуться хотя бы на пять минут в собственное земное тело и совершить покаяние. Потому как сделать это можно только здесь. Человек может и не верить Христу, прожить жизнь, как та известная стрекоза, которая не задумывалась о грядущей зиме, а встретившись лицом к лицу с Небом, испытать великое разочарование. Вступив в вечность, человек, прежде ее отвергавший, вынужден менять свою точку зрения. Для него наступает период знания, а вот период веры и надежды уже не наступит никогда. А там в цене – только вера, расцветающая любовью, а не знание с его констатацией факта.
Говоря на эту тему, можно ссылаться на авторитет святителя Игнатия (Брянчанинова) и других учителей Церкви, но и у меня, простого сельского священника, тоже имеется некоторый опыт. Вот о нем я и хочу рассказать.
Как-то много лет назад, зимой после окончания всенощного бдения, то есть после восьми часов вечера, когда мы уже гасили свет и собирались. Пять минут уходить, в храм зашли мужчина и женщина, оба – лет сорока.
– Не сможет ли батюшка окрестить нашего отца? – спросили эти люди, оказавшиеся родными братом и сестрой.
– Он умирает и просит совершить таинство немедленно.
– Конечно, – ответил я, – куда едем?
– Он хочет, чтобы крещение происходило в церкви.
«Странно, – подумал я, – люди здоровые до храма никак не дойдут, а тут умирающий собрался! На руках они его, что ли, собрались нести? Хотя это их личное дело».
– Хорошо. Я буду вас ждать.
Через полчаса в церковь бодро вошел пожилой мужчина в синем спортивном костюме, сопровождаемый своими детьми. Про себя я отметил, что-то он не очень похож на умирающего. Дело в том, что в экстренных случаях мы действительно крестим «поскору», – это такой специальный чин для того, чтобы успеть окрестить человека, когда его жизни что-то угрожает.
– Постойте, – говорю, – ребята, ваш папа выглядит достаточно бодро. Может, отложим крещение до следующей субботы, согласно расписанию? Подготовим человека и торжественно окрестим его полным чином. Но мои собеседники были непреклонны:
– Батюшка, отец уже было умер, потом вдруг пришел в себя и потребовал везти его в церковь. Пожалуйста, крести сейчас, потом мы тебе все объясним! Я подошел к старику и спросил:
– Скажи, отец, ты сам хочешь креститься, или они, – я показал в сторону его детей, – тебя заставляют?
– Нет, я сам хочу принять крещение.
– А ты во Христа как в Бога веришь?
– Теперь верю, – ответил он.
После совершения таинства старик так же бодро, без помощи детей покинул храм. На следующий день мы служили Божественную литургию. В конце службы, как и было уговорено, старика привезли на причастие. В храм он уже не мог войти самостоятельно: дочь и сын волокли отца под руки. Человек принял Причастие и перекрестился. Потом его привезли домой, уложили на кровать, он потерял сознание и умер.
Перед отпеванием брат и сестра рассказали мне о том, что старик, я уже не помню его имени, всю свою жизнь был ярым коммунистом. Ни о какой Церкви, Боге и прочей «чепухе», он, естественно, никогда не задумывался. Когда верующие дети просили его креститься, он вынимал свой партбилет, показывал на профиль Ильича и заявлял: «Вот мой бог!» Даже заболев неизлечимой болезнью, отец отказывался идти в церковь.
Человек он был добрый, в семье его любили и хотели молиться о нем и в дни его болезни, и после кончины. Умирал он у них на руках, уже перестал дышать, лицо побледнело. Вдруг отец вновь сделал вдох, открыл глаза, сел и потребовал: «Крестите меня немедленно!» Что с ним произошло, почему вернулся к жизни? Он так никому об этом и не рассказал…
* * *
В нашем поселке жил дядя Саша, ветеран Великой Отечественной войны. Маленький, с темными густыми бровями и неизменной улыбкой на лице. Ходил он в одном и том же сером костюме с орденом, прикрепленном к лацкану пиджака. Жил вдовцом, дочери разъехались, но старик всегда выглядел аккуратно. Знаю, любил дядя Саша выпить, но никогда я не встречал его пьяным. Была у него соседка Люся – женщина неопределенного возраста и тоже любительница пропустить рюмочку-другую. Видимо, на почве одиночества и общего интереса между ними завязалась дружба. Вот эта Люся звонит мне и требует:
– Дядя Саша говорит, что ему дали пять минут. Приходи немедленно! Ветеран уже умирал, вызвали его дочерей. Не вспомню, чтобы старик когда-нибудь бывал в храме. Встречая меня на улице, провожал взглядом так, как если бы вдруг увидел возле своего дома какого-нибудь папуаса с перьями и в боевой раскраске. Он не здоровался со мной, даже если я и предпринимал попытки его поприветствовать. Видимо, мои обращения ставили его в тупик так же, как если бы тот же папуас вдруг заговорил бы с ним на чистейшем русском языке. Но мне он был симпатичен. Он носил орден Отечественной войны, а я уважаю ветеранов. Возится такой старичок у себя на даче или возле дома, дощечку какую-нибудь прибивает или деревце обрезает. Проходишь мимо и думаешь: ты уж копошись потихоньку, займи себя чем-нибудь, но только живи, не умирай! Вы нам нужны, ветераны, без вас нам плохо будет…
Когда я пришел, дядя Саша сидел на кровати в черных брюках и в майке. Мы впервые поговорили с ним, и я понял, почему он всегда был мне так симпатичен. Старик рассказывал о своей юности, о войне, на которую ушел в первый же день, о тяжелейшем ранении в живот и лечении в госпитале, где и встретил День Победы, о том, как вернулся с войны инвалидом, женился, родил двух дочерей. Вспоминал, что после войны его, несмотря на многочисленные награды, никто не брал на работу по причине инвалидности и семья практически голодала.
Но самым мучительным в его жизни было то, что на фронте ему приходилось убивать. Убивал, всякий раз остро переживая сам факт убийства человека. Когда пришло время умирать, там его не приняли. Он ясно услышал требование: «Покайся!» И еще ему сказали: «У тебя – пять минут». Правда, после разговора со мной дядя Саша прожил еще целую неделю…
Когда я отпевал старого солдата, а отпевание проходило в его доме, пьяная Люся заявила, что не верит в поповские сказки, а дядя Саша напоследок просто блажил. Пришлось сказать ей приблизительно следующее: «Люся, меня не интересует, веришь ты или нет, не тебя же отпеваем! Вот когда настанет твой черед помирать, тогда мы у тебя и спросим».
Люся задумалась над моими словами и замолчала. В тишине я смотрел на лицо усопшего, этого большого ребенка, который прожил долгую и грустную жизнь, вырастил детей, познал одиночество, был обижаем и пренебрегаем, но не озлобился и не потерял способность любить. Бесстрашный солдат, с первого до последнего дня прошедший войну, но так и не научившийся убивать… Он многое испытал и многое пережил. Ему не хватило только вот этих самых «пяти минут», которые Небо ему и подарило.
Из книги «Шестое чувство», Изд-во Сретенского монастыря, 2022г.