Около полуночи Мерерид прошла кратчайшей тропой в Аннуине туда, где под морем мира людей и под морем иномирья раскинулся заливной луг, над которым никогда не заходит солнце. Она приходила сюда каждую луну вот уже целую зиму. Этот луг с его не заканчивавшимися до горизонта полевыми цветами, стрекозами и кузнечиками, дурманящими запахами пыльцы и свежести влажной почвы сначала стал местом её отдохновения от слишком – если здраво судить – затянувшейся связи с Гвиддно, коей последний предсказуемо решил положить конец. Не потому, что его законная жена Истрадвен, прекратив, наконец, рожать, снова стала привлекательной как женщина. И не потому, что Мерерид не была душой привязана к Гвиддно как к мужчине, настолько, чтобы это было по его гордости. И даже не потому, что Гвиддно всегда ощущал себя на голову ниже друидессы, что, в принципе, неудивительно, да и мудрая в таких делах Мерерид никогда не давала тигерну Мерионида ощутить себя ущербным умом или – тяготы правителя велики! – телом.
Просто такие отношения, как учит многовековой чужой опыт, если не заканчиваются мирно и вдруг, то оборачиваются или предательством, или трагедией. Ни того ни другого Мерерид не хотела и, наверное, сама подвела бывшего возлюбленного к решению о разрыве. Которое он принял, именно когда они не только смогли вдоволь насладиться друг другом, но и когда друидесса Мерионида сполна передала тигерну Мерионида все свои знания о сути и назначении власти, научив его иной грани бремени правителя, нежели та, которой тот виртуозно владел, черпая опыт своего ныне покойного отца Клидно. Но мирской правитель – не друид, и потому Гвиддно Гаранхир («Мой журавлик», – когда-то с нежностью называла она его) остался собой – в меру заботливым, в меру ответственным, в меру решительным, в меру импульсивным. Мирная жизнь, которую Мерерид строила в Мериониде вместе с его правителем, сделала последнего во всём «в меру». А такой, увы, женщине может надоесть.
Они расстались ещё до того, как он ей надоел. И каждый день видеть бывшего любовника – то ещё удовольствие. Чтобы забыться, она нашла отдушину здесь.
…Она узнала его ещё в пору обучения на Инис Витрин. Великий герой старины, сын бога, некогда владыки всех богов Эрина, погибший триста и ещё столько же зим назад, угодивший на далёкие Благословенные острова.
Умереть в двадцать семь зим, когда ты обычный человек той эпохи, – эка невидаль! Это потом, во времена более поздние, на смерть выдающихся личностей в двадцать семь зим будут смотреть едва ли не как на мистическое явление. А тогда... Обыденность, причём даже не печальная, особенно когда время в течение одной человеческой жизни почти что и не движется.
Но он не был обычным человеком. А ещё он в душе до конца своей жизни в мире смертных так и остался большим ребенком. По-детски искренним, наивным, доверчивым, любящим мечтать («Вот убью всех врагов, и тогда всем будет хорошо!»). Сильно привязывающимся, недолюбленным и озлобленным на тех, кто играл им, как хотел. Но именно на него почти целое людское поколение полагались все жители целой пятины Эрина. Уповали, надеялись, чуть ли не молились на него в пору невзгод, но в мирное время сторонились, боялись и даже порой ненавидели. И было за что, но, впрочем, это совсем другая скела.
Неподвластный Арауну Мрачному и его Пределу мёртвых, он, заброшенный после смерти, которую христиане назвали бы мученической, на Благословенные острова Аннуина, так и не ужился почти ни на одном из них. Божественное начало его, рождавшее внутри благородство, честность, хотя бы какую-то осознанность поступков, видимо, исчерпало себя в земном воплощении, и теперь он при переходе в иномирье превратился в того, в кого в пору просветления в голове своей искренне боялся превращаться. Ибо быть богом наполовину – это не быть богом. А если в твоей божественной линии сильно проявлено начало Детей Моря, фоморов, причём не самой благой их родовой ветви, то, не блюдя себя, жди беды. Правда, если ты могучий герой, которого мало что может убить, особенно когда ты уже мёртв, беды надо ждать не тебе, а всякому, кто с тобой столкнётся.
Все эти шестьсот зим он блуждал от одного Благословенного острова к другому, устраивал там иногда то, о чём очевидцам и вспомнить страшно, – благо управу найти на него всегда было сложно, тем более что мёртвого героя уже не связывали никакие гейсы, – и иногда посещал пределы Аннуина, близкие к миру людей. Во времена первых Уи Нейллов от него каждый Саунь разбегались жители Эмайн Махи и окрестных деревень. Раздобыв где-то колесницу, он с дикими воплями носился вокруг дуна, тщетно призывая живших с ним в одну эпоху властителей, друидов, соратников и врагов. И от тишины в ответ ребёнок внутри сильного костями и жилами мужа горько плакал от обиды, брошенный и забытый всеми.
Как-то раз встретил он в Саунь у Эмайн Махи своего дядю по приёмному отцу. Того – было такое обыкновение – часто призывали местные филиды, чтобы он рассказывал потомкам своего народа о былых временах. Фергус, сын Ройга, о котором речь пойдёт в одной из следующих книг, вдыхал аромат живой пищи и вина и вещал все семь ночей Сауня, пока грань между мирами снова несколько не крепла. Конечно, Фергус мог бы задерживаться среди живых и подольше, но каждый раз ему было неимоверно горько, когда приходилось снова и снова вспоминать дорогие ему, но вместе с тем весьма печальные события земной жизни.
Встреча дяди и племянника обернулась дружеской стычкой на копьях и мечах, а когда оба подустали, то начали пить и пили долго, благо далеко не один мёртвый герой был не дурак пригубить вина или пива из мира живых.
А с тех пор, как былой защитник всех уладов стал появляться в Придайне, возникла и ещё долго держалась в людском сознании поговорка-напутствие: берегите вино от Сейтенина-пьяницы.
Как встретились Мерерид и Сейтенин? Нетрудно сказать.
Сила одного из наиболее значимых для Аннуина Благословенных островов, Яблоневого, который в Эрине знают как Эмайн Аблах, а в Придайне как Аваллон, усердием древних проявилась в двух местах мира людей – в Эмайн Махе уладской пятины Эрина и в Инис Витрин на земле бриттов, в той её части, которую саксы в описываемые нами времена уже давно именовали Сомерсет, Летний край, а бритты через несколько зим назовут Гластенингом в честь вождя Киндруина Гласа.
На Яблоневом острове в итоге осел Сейтенин и, как водилось у него и ранее, иногда появлялся в мире людей.
Во что могло вылиться знакомство Сейтенина-пьяницы и красивой молодой женщины, тоже поведать нетрудно. Тайная связь со славнейшим воином древности завораживала ученицу Морганы, льстила ей и рождала те чувства и переживания, за которые любая женщина отдала бы очень многое. Детская наивность Сейтенина забавляла её, страсть плотских утех давала ощущение счастья и довольства собой, а животная привязанность мужчины вселяла осознание власти и ощущение исключительности перед лицом всех друидесс общины Инис Витрин.
И хотя потусторонняя близость Яблоневого острова помогала обитателям Стеклянного острова стареть гораздо медленнее, знания пути друида стремительно меняют того, кто идёт этим путем, и меняют безвозвратно. То, что было дорого раньше, в итоге теряет свою ценность, а взгляд на мир становится настолько иным, что первое время самого себя узнать весьма сложно.
Одним словом, Сейтенин стал тяготить Мерерид, требуя для себя всю её без остатка, и однажды она просто не пришла к нему в назначенное время в условленное место, будучи уже по пути на север, ибо владетелю Мерионида был нужен новый друид со смертью старого.
... Она сама нашла Сейтенина после расставания с Гвиддно. Он продолжал прозябать на Эмайн Аблах, теперь уже в компании Артоса-Медведя. Правда, общались они редко. Сейтенин любил подраться, а Артосу больше по душе была игра в фидхелл. Так и разошлись они по разным концам острова.
Конечно же, Сейтенин был обижен на Мерерид, как только могут обижаться маленькие недолюбленные дети, даже если они живут в теле взрослого мужа.
– Ты бросила меня! Как ты могла?! – он отвернулся и долго молчал.
Она ходила вокруг него кругами, садясь то с одной, то с другой стороны, просила прощения, ласково гладила по жёстким чёрным, как смоль, волосам, без конца говорила, какой он хороший, замечательный, но вот так получилось, что пришлось надолго уехать и она не смогла его предупредить.
Она снова подарила ему себя и напоила заранее припасённым дурманящим вином, которое, приготовленное с нужными заклинаниями, надолго погружает в сон даже такого, как могучий Сейтенин. Мерерид думала, что одного-двух раз, проведённых с ним, будет достаточно, чтобы забыть Гвиддно как мужчину, потому что Гвиддно-правителя она покинуть не могла. Конечно, расчёт, на первый взгляд, был верен. Неуёмный в плотской любви воин-полубог, никогда не насыщающийся вдосталь, испробовав что-то одно, резко меняющий на нечто другое, – и попробуй не подчинись! – берущий женщину всегда по своему разумению и чуть ли не силой («Сама пришла, теперь не жалуйся!»), полностью отличался от вкрадчивого, насколько это позволяли нравы эпохи, обходительного и порой неожиданно быстро удовлетворяющегося Гвиддно Гаранхира. Конечно, тигерн Мерионида был дорог Мерерид не из-за этого – женщина способна любить, закрыв глаза на недостатки, если в мужчине есть нечто главное для неё. В Гвиддно главным была забота. Причём, как казалось Мерерид, он в равной степени пристально и даже скрупулёзно заботился равно о своей семье и о ней, своей любовнице. Иногда друидессе казалось, что и свою жену, и её он любит одинаково сильно. Хотя, может, так оно когда-то и было...
… Лёгок на помине! Нет, не Гвиддно, конечно. Сейтенин! Мерерид распахнула ему объятья, заставила себя изобразить радость от встречи. Сюда уж перенесён добрый бочонок вина, и друидесса морально готовилась к новому единению тел, от которого в этот раз она совершенно не испытает удовольствия, чтобы затем, опоив Сейтенина-пьяницу, пока он спит, связать его заклинанием и привезти сюда Гвиддно – пусть чинит допрос и решает, что дальше делать.
Но, как часто водится, всё пошло не по плану. Тем более что план был придуман наспех и в состоянии такого душевного потрясения, которое легко скрывать от окружающих, но не от себя самой.
– Ты опять бросила меня! – Сейтенин отстранился от возлюбленной. Его глаза были полны холодного разочарования, а весь вид его говорил о том, что он принял для себя какое-то важное решение.
– Милый, успокойся, – Мерерид должна была попытаться.
– Нет! Ты такая же, как все. Как Либан, Эйтне, Ниав, Конхобар, Катбад... – он ещё какое-то время сыпал именами из далёкого прошлого. – Вы все меня оставили! Я никому из вас не нужен!
– Милый!..
– Всё! Я пришёл, чтобы попрощаться. Я любил тебя... И сейчас люблю. Но ты меня не любишь!
– Но почему? Почему ты так говоришь?
– Ты мне не верна! Ты спишь с этим... С Цаплей!
Они никогда не говорили о Гвиддно. Мерерид на мгновение замерла.
– Ага! Тебе нечего ответить, – не унимался Сейтенин. – Значит, он сказал правду!
– Ты не так всё понял. Мы же с Гвиддно уже давно... – как девочка, было начала оправдываться Мерерид и вдруг осеклась. – Кто тебе рассказал о Гвиддно?
– Кто-кто! Кто надо... – торжество Сейтенина не должно было закончиться на этих словах. – Тут ходит один такой по морю. С загогулиной на палке и с крестом на плаще. Я ему яблоки с Эмайн Аблах таскаю, он из них сидр гонит.
– И что он тебе рассказал? – осторожно поинтересовалась Мерерид, на всякий случай заготовив заклинание на пальцах левой руки.
– Что ты давно спишь с Гвиддно Цалины Ляхи! Ненавижу!
– Клянусь тебе, между нами уже ничего нет. Ещё до того, как я тебя снова нашла.
– Лучше бы не находила. Ты такая же, как все. Ненавижу тебя!
– Ты из-за этого пробил Стену?
– Да не нужна мне ваша дамба! Я хотел прийти сюда и вызвать Цаплю на поединок. Мне так этот, с загогулиной, посоветовал. Но вначале я тебе, бессовестной, хотел в глаза посмотреть! Я звал тебя, ты не откликалась. Тогда я сам решил найти тебя.
В ту трижды злосчастную ночь Мерерид слышала зов Сейтенина и даже вышла на Стену, чтобы понять, откуда он идёт. Но было уже поздно. Не успела друидесса опомниться, как Стена была пробита, и Мерерид чудом уцелела. Потом уж было не до размышлений о том, что произошло...
– Я искал тебя. Звал. Шёл. Потом бежал. Потом бежал быстрее. И тут эта ваша Стена. Я из Аннуина вышел. Откуда я знал, что тут у вас стоит в мире людей?!
– Ты... Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Из-за тебя вся эта земля теперь затоплена! – Мерерид беспомощно сорвалась на крик. – Погибли люди! Много людей! И сколько ещё погибнет зимой от голода! Этот урожай кормил столько людей, сколько ты за все свои двадцать семь зим не видел! Дикарь! Животное! Чтоб тебя аванк* побрал!
Она ударила заклинанием прямо ему в грудь, что сбило Сейтенина с ног. Мерерид обречённо опустилась на траву и зарыдала.
Через некоторое время Сейтенин поднялся, беззлобно посмотрел на неё и молча пошёл прочь.
– Стой! – Мерерид отняла заплаканное лицо от ладоней. – Вернись! Сейчас же вернись! Ты ответишь за всё!
– Ты тоже, милочка, за всё перед кем надо ответишь, – сказал бард Высколобый, вылезая из-за пояса друидессы и принимая человеческие размеры. – А этого мы сейчас вернём.
Высоколобый целый день сидел сперва за поясом Гвиддно и до того, как они с Мерерид расстались, перебрался к друидессе. Конечно, он всё слышал и слушал.
– Эй ты, чудище мелкое! – крикнул он вслед удаляющемуся Сейтенину-пьянице. Тот не обернулся. – Ясно, не хочешь по-хорошему, будет так, как у меня обычно получается. Лови Слово моё:
Под водой летит копьё
Витязя Кухулина,
Ну и пусть себе летит
Железяка х…ва!
Сейтенин, он же среди своего народа Сетанта, он же Кухулин, Пёс Кулана, он же Пёс из Эмайн Махи или просто Пёс из Махи, сын бога Лу, правнук Балора, предводителя фоморов, защитник уладов и гроза коннахтов, герой битвы за Быка из Кульни, победитель Курои мак Даре, ночной кошмар Мэв, властительницы Круахан-ай, и прочая и прочая, резко повернулся на обидный стих.
– Гадость! Мерзость! Не смей оскорблять мой Га-Болг! А ну, сейчас же извинись!
Сейтенин, конечно же, не дожидаясь извинений, взял разгон и приготовился не только сбить барда с ног, но и утащить его в далёкие пределы Аннуина и порвать там, как волкодав кожаную винную флягу. Высоколобый стоял, не шелохнувшись. Мерерид тоже толком не успела уйти с направления, выбранного Сейтенином для удара, но последний думал сейчас о ней в самую последнюю очередь – какой-то пройдоха оскорбил его любимое геройское копьё!
Когда до столкновения оставались считанные мгновения, и Сейтенин уже выставил левое плечо и вытянул вперёд руки, чтобы обхватить обидчика, Высоколобый выставил вперёд ладонь, что-то пропел себе под нос, и герой Эрина отлетел прочь шагов на двадцать.
* Гигантский бобёр в валлийских поверьях, утягивающий людей и скот в море.
Высоколобый заклял Сейтенина на потерю воли. Ещё долго мёртвый герой древности передвигался хоть и сам, но медленно, говорил ещё медленнее, зато всё, о чём его спрашивали. То же самое было рассказано Гвиддно Гаранхиру в присутствии Морганы и Морврана, когда друидесса вместе бардом, снова засевшим у неё в поясе, ввели Кухулина в Порт под непонимающими взглядами изрядно возросшего местного населения.
– Итак, теперь мы знаем, что Кухулину заморочил голову какой-то умный христианский жрец, – заключила Моргана. – Судя по описанию посоха, епископ. Остаётся понять, кто он и зачем ему это нужно. Тигерн Гвиддно, у тебя есть враги среди христианского священства?
– Явных, кхм–кхм, нет. А тайные... До вчерашнего дня я об одном из них даже и не помышлял.
– Понятно, – протянула Моргана. – Христиан в Гвинеде становится больше, а языческие вожди, тем более те, кто связан своим даром с Аннуином, им всё чаще поперёк горла. Кто же мог сплести такую интригу? Рин, сын Маглокуна? Возможно. Отец оставил ему в наследство не только Гвинед, но и обширные связи со священством. И основания его подозревать, несомненно, есть: зачем править подчинёнными землями через наследственную династию, если можно её под благовидным предлогом сместить? Или убить всех живых членов рода.
Гвиддно парировал:
– Благодаря урожаям Равнины мы всегда платили Гвинеду добрую дань. Зачем Рину пускать себе кровь, особенно когда в Придайне теперь воцарилась только одна хозяйка – Жёлтая смерть?
– И то верно, – согласилась верховная жрица Инис Витрин.
За дверями дома, где разместился Гвиддно со своим семейством (перед допросом Сейтенина жену с детьми тигерн отправил в другие покои), послышались громкие голоса, выделявшиеся на фоне общего шума. Гвиддно вышел наружу, остальные последовали за ним.
В сопровождении местных копейщиков прямо к тигерну бодрой походкой шли восемь мужей, чьи тела прикрывало одно лишь ветхое рубище, а ноги были босы, тела грязны и усеяны ссадинами. Тот, что шёл впереди, казался на одно поколение старше остальных.
– Тигерн Гвиддно, ты ли это? – воскликнул первый.
– Истинно так! – ответил Гаранхир. – Кто же ты и твои спутники?
– Ты не узнал меня. Что ж, не удивлён. Моё имя Хелиг, сын Гланнога. Ещё в прошлую луну я был владыкой чертога на мысе Большой Червь. Мой чертог, как ты должен знать, высился далеко в море. Но море вероломно его поглотило, и только я со своими семью сыновьями выжил в том наводнении.
Морвран сразу подметил, что на скорбящего Хелиг совсем не похож. Гвиддно меж тем вспомнил, что с Большого Червя уже много зим не было никаких новостей. Хелиг, правивший ещё в пору предыдущего тигерна Мерионида, был нелюдим, и вотчина его жила обособленно от всех, чаще водила дружбу с торговцами и разбойными ватагами с Эрина, нежели с Гвинедом. А корабли Гвинеда Хелиг впускал и выпускал через устье реки Конуи за неоправданно завышенную пошлину.
Гвиддно спешно подошёл к смердевшему на весь каэр Хелигу и обнял его. Мерерид показалось, что её бывший любовник даже выдавил из себя слезу сочувствия.
– Хелиг ап Гланног, я с тобой в твоём горе! Оба наших народа постигло одно и то же несчастье – море поглотило наши земли. Теперь мой новый стольный дун – здесь, и здесь ты и твои дети найдут достойный прием, насколько это позволяют наши невеликие запасы провизии.
– Прекрасно! – Хелиг в удовлетворенной улыбке показал гнилые передние зубы. Но нам нужны не только еда и кров. Мы и хлеб с плесенью есть будем и под ветрами спать, если понадобится, – он подошел вплотную к Гвиддно и заговорчески что-то полушепотом ему сообщил. Моргана поняла, что слова эти Журавлиным Ногам совсем не понравились, но он постарался ни мускулом на лице не выдать себя окружающим.
– Пройдёмте же в пиршественный дом, друзья! – это относилось и к вновь прибывшим, и к тем, кто участвовал в допросе Сейтенина.
…После того, как новоприбывшие насытились вяленой рыбой и свежим пивом, все узнали, что Хелиг со всеми своими семерыми сыновьями не выжили бы, если б не провидение Божье, благодаря которому они и спаслись. Поняли они, что это именно провидение, и именно Христово, когда, едва они очнулись на отмели Большого Червя, часть которого вместе с их домом, семьями, дружиной и челядью море попросту накрыло собой за одну ночь, – увидели перед собой мужа ветхого всего в светлом. Это был святой Патрикей, апостол Эрина. Он и сказал им, что спас их Йессу Грист, поэтому не надо горевать о погибшей родне, ибо всем им в раю сейчас как мученикам очень хорошо. А ещё надо срочно креститься прямо тут, в море, под его, Патрикея, чутким руководством. И потом нужно запомнить несколько молитв и пойти искупать грехи. А как их искупать, сказать нетрудно. Нужно, как велел им апостол Эрина, строить церкви в каждом селении. А особенно в вере Христовой нуждаются жители Мерионида, которыми правит поганый («Это не мы, это Патрикей так сказал!») язычник и оборотень Гвиддно Гаранхир. Уж там-то, у Гвиддно, церкви нужно справлять чуть ли не на каждом шагу. Чтобы всех в веру Христову обратить, дабы воцарился везде мир и все спаслись после смерти в раю.
– Поэтому отдыхать нам некогда, дорогой Гвиддно, – заключил Хелиг. – Где тут у вас камень, где глина, где инструменты? Мы помолимся и примемся за работу.
Гвиддно было возразил, что один христианский храм в Порте уже есть, но Хелиг с сыновьями были неумолимы: ничего, ещё один будет, не повредит!
Морвран выразительно взглянул на Моргану: мол, может, их всех... того? На что получил красноречивый ответ глазами и мимикой: даже не думай, и так обстановка – врагу не пожелаешь.
Но Гвиддно неплохо научился изворачиваться, недаром в его стране все эти годы был мир. Журавлиные Ноги предложил гостям... провести следующие три ночи в молитве, так как, – он слышал сие от добрых христиан, – перед богоугодным делом надобно много молиться вдали от всех и не перенося тягот пути. Хелиг воскликнул, что это замечательная мысль, сыновья, дочиста дожёвывая остатки угощения, с набитыми ртами активно закивали и согласно замычали.
– Теперь у меня есть три ночи, чтобы понять, что делать с этими святошами, – сказал он Моргане, покидая пиршественный дом.
– Вообще-то, – заметила верховная друидесса, – они из-за своего фанатичного духа совершенно не берут в толк, что телесные силы их могут скоро покинуть. И одной пищей здесь не помочь, покой нужен, причём долгий. Поэтому дал бы ты им строить где-то на отшибе и никого не прислал бы в помощь. Сами бы и окочурились, святоши.
– Не вышло бы, – вступила Мерерид. – Бунт подняли христиане, они же и сбегутся помогать папаше с сыночками и давать им отдых. И там, в трудах во имя их бога, против Гвиддно созреет новый бунт.
– Вдруг бы этот Хелиг и сдох, так станет мучеником. У них это вроде полубога, – вспомнил Морвран годы пребывания при дворе Артоса.
Но все думали, в первую очередь, не об этом, а о том, что во средостении проблем и задач всплыло имя давно почившего епископа Патрикея.
… Креститель Эрина святой епископ Патрикей не был обычным христианским святым. Так водилось тогда на Островах, где новая вера вобрала в себя гораздо больше, чем до́лжно было, потому через какое-то время Риму понадобилось навести в Британии свой порядок, безо всяких этих ваших местных изысков. И если кто скажет, что дата празднования пасхи была ключевым камнем преткновения на соборе в Уитби, то мы позволим себе с этим не согласиться. Ну а пока до собора в Уитби было как до луны, святой Патрикей, который для своего бога оказался настолько свят, что получил некоторые привилегии посмертного бытия, спасался от райской скуки в своем любимом Эрине, попутно захаживая в Придайн и даже в Аннуин. Там он с Сейтенином и познакомился. Там они встретились и на этот раз.
– О, яблочки! Давай их сюда! Спасибо, тебе, Сетанта, ты настоящий друг. В следующий раз придёшь за сидром. Кстати, а чего это ты такой квёлый? Уж не ударился ли головой?
Морвран понял, что ждать больше нельзя, иначе хитрец с посохом раскусит обман. Он выпрыгнул из укрытия, подмял собой Патрикея и оглушил ударом по затылку.
– Это тебе, клякса в рясе, за нашу головную боль с Кроммом Дувом! – сказал он, принимая верёвку от Высоколобого.
Не ходил бы Патрикей в Аннуин, не чинил бы козни – не попал бы в руки тем, кому в Аннуине от христианского бога вреда не было никакого. А вот Патрикею наоборот.
– Да прекрати же его мутузить, как зерно на молотилке! – не выдержал, наконец, Гвиддно Гаранхир. – Ты же его ещё ни о чём не спросил!
Морвран обжёг тигерна многозначительным взглядом – это я, мол, за тебя ещё не взялся за все твои делишки с Маглокуном Гвинедским против Артоса. И не посмотрю, что ты божий помазанник, так что лучше завали клюв.
При Артосе Морвран порой выполнял совершенно не претившую ему обязанность пытальщика – как в военных походах, так и в мирное, но полное интриг время. Из опыта сын Керридвен знал, что перед тем, как получить от жертвы нужные сведения, лучше всего довести его до такого состояния, что он будет готов рассказать даже о том, о чём его не думают спрашивать.
То ли метод Морврана помог делу, то ли старый лис Патрикей на время забыл о своей природной хитрости и изворотливости – в общем, история, рассказанная крестителем Эрина, вполне была похожа на правду.
Потомок романо-британских аристократов, бывший пленник и раб Ньялла Девяти Заложников и его семьи, Патрикей, несмотря на то, что большая часть его жизни была связана с Эрином, тем не менее всегда считал римскую часть Альбиона своей родиной и даже после смерти тяготился тем, что в родных ему землях, ещё дающих отпор поганым язычникам-саксам, это самое язычество с уходом легионов расцвело буйным цветом, причём, не в деревнях, а на официальном уровне.
Верный принцип «любой ценой покрести вождя и его ближних, а остальные сами вскоре побегут креститься», как считал мёртвый епископ, должен был сработать и в Придайне среди владык-язычников. Артос-Медведь, конечно, в душу никому не лез, но умело поддерживал равновесие между верами, если тот или иной монастырь стремился распространить свою власть дальше негласных границ и сфер. Баланс пендрагон творил по-простому – грабежом святых обителей и, в лучшем случае, ссылкой настоятелей и особо рьяных прозелитов. Вледиг Придайна если не воевал, то вёл активную политику. А политика – это часто подкуп. И на войну, и на дары нужны средства, которые старался накопить любой едва вылупившийся из простенького скита монастырь.
Когда Артос сгинул, Патрикей, к тому времени уже давно покинувший – «На время, Господи, всего лишь на время!» – христианский рай, уже годами наворачивая круги по морю меж Придайном и Эрином, вынашивал свои, как всегда, грандиозные планы. Часто он стал появляться близ Мерионида, и Гвинн Часовой Стены порой гонял его с дамбы, думая, что этот очередной неприкаянный дух собирается морочить рыбаков да морских торговцев – напороться на скалы в тех местах, зазевавшись, можно довольно легко. Гвинн был настолько стар, что вообще не боялся призраков, потому тигерны Мерионида и ценили его...
В общем, в отношении мерзкого оборотня Гвиддно, вождя людей Мерионида, которому неоправданно сильно благоволили демонические силы старой веры, раз уж Равнина давала столько всходов, план у святого Патрикея вызрел далеко не сразу. Но когда-таки дозрел, оказался всем планам план.
Частью этого плана должны были стать новоиспеченные миссионеры-строители, этакие вольные каменщики начала Тёмных времен, которым с их фанатичным рвением за несколько лет предстояло заставить небольшими церквушками всю землю Мерионида, а вслед за тем (прозелитский замысел Патрикея, естественно, на этом не заканчивался) и другие вотчины потомков владыки Максена и великого Кунеды. Чтобы враз обратить целую группу сильных выносливых мужей, нужна была семья с многочисленным мужским потомством одного поколения, которой предстояло пережить сильное душевное потрясение, лишившись всего. Этого «всего» должно было быть много, и в то же время уничтожить это «всё» следовало за короткое время. Выбор пал на маловладетельного, но неплохо стяжающего и, что важнее всего, плодовитого Хелига ап Гланнога. Главное, нужно было спасти только его с сыновьями и никого другого (кто лишний выплывет – обратно в воду) и в нужный момент явиться им и огласить Божью волю («Прости, Творец небесный, это для нашего же общего блага!»).
А чтобы проклятый нелюдь Гвиддно лишился возможности противостоять новой волне распространения Христовой веры, а Мерионид навсегда избавился от языческой погани, тигерна следовало лишить главного. Того, что владыки земель Эрина не без удовольствия («Выкусите, друиды, и засуньте себе ваши проклятья поглубже!») меняли на вхождение в лоно Святой Церкви. Удачи предводителя! Той удачи, которую любой правитель в случае неверного решения мог утратить. И если друид или филид решал, что правителя надо менять, он пел ему песнь поношения. Как бард Высколобый – Маглокуну Гвинедскому. И тогда уже как фэды Огама выпадут – по меньшей мере, правитель должен был оставить трон. Ежели песнь поношения была пожёстче, он мог лишиться здоровья и даже жизни. Если правитель отказывался уходить, его смещали. Тоже – по меньшей мере. Бывало так, что и убивали. Ибо на то воля богов, и друиды с филидами – проводники её в мире людей. Переходя же под Христа, вождь провозглашал, что теперь его власть исходит от заморского бога, и только Церковь может повелеть ему оставить трон. Церковь, конечно, могла. Если не получала достойные дары. Но дары всегда шли в нужном объёме, и на фоне многочисленных претендентов на тот или иной престол схема, инициированная святым Патрикеем, в Эрине работала идеально.
Именно такой выбор и хотел негласно поставить Патрикей перед Гвиддно. Или переходишь со всеми ближними своими в лоно Святой Христовой Церкви, или потеря тобою вместе с тучной Равниной удачи вождя сама приведёт к тому, что твой народ или сам господин твой, христианнейший владыка Гвинеда, сместят тебя по древнему обычаю. Ведь ничто не мешало Рину ап Маглокуну привести с собой ради устрашения сотни три копейщиков.
Вторая часть плана Патрикея касалась непосредственно уничтожения Равнины. На удачу святого, ему подвернулся слоняющийся по Аннуину в поисках собутыльников и противников (иногда и теми и другими становились одни и те же лица) вечно пьянствующий Кухулин, с которым епископ, не гнушаясь, решил завести плотное общение. Спустя несколько встреч былой защитник уладов рассказал попу о друидессе Мерерид. А сам Патрикей вскоре выяснил, что она состоит при тигерне Мерионида. Проще простого было намекнуть выпивохе с умом двенадцатилетнего мальчишки, что любовь всей его потусторонней жизни якшается со своим правителем. В чём он, Патрикей, сам однажды случайно убедился, незримым духом проследив за Гвиддно, торопившимся на свидание со жрицей из Инис Витрин. Убедился, возбудился, поостыл и мимолётной мыслью похвалил себя за то, что в своё время отказался вводить целибат для священства и монашества Эрина несмотря на настойчивые требования братьев-епископов Придайна. В итоге и сам пожил на земле как следует, и другим пожить дал. Да и зачем добрым христианам запрещать размножаться – так же и Церковь можно увеличить кратно!
Кстати, о кратном росте Церкви. По итогу Патрикей пришёл к заключению, что не стоит губить так много людей, затопляя Равнину Гвиддно. Нужно лишь поизощрённее солгать поборнику воинской чести, коим был Кухулин. К тому времени они Мерерид снова сошлись, и Патрикей взял с Кухулина слово никогда никому не рассказывать об их знакомстве.
Итак, Кухулину следовало солгать, дабы последний разгневался на Гвиддно. Святой епископ решил, что незадачливому Сетанте (тот всегда настаивал на том, чтобы его называли не Кухулином, а Сетантой, именем, данным в детстве) настала пора открыть «правду», будто его любимая раскрывает свой бутон одновременно для двух пчёл. И ему, Сетанте, следует вызвать вторую пчелу на поединок. Так Патрикей намеревался решить вопрос с Гвиддно наверняка и без погрешностей на непредвиденные обстоятельства.
Но бритту Патрикею, бо́льшую часть земной жизни прожившему в Эрине, не следовало так рьяно пренебрегать преданиями Зелёного острова. Именно это обыкновение и привело к тому, что креститель Острова вызвал в мир людей Безумие Кромма Дува. То же обстоятельство привело к тому, к чему привело. Ибо каждая вторая скела о великом Кухулине напрямую свидетельствовала о том, что знаменитый герой уладской пятины в каждом втором рассказе о нём поступал так, как от него меньше всего ожидали. А когда стараниями врагов стал вести себя совершенно предсказуемо – был убит, причём сделать это оказалось совершенно несложно. Пару сотен погибших в том сражении воинов не в счёт...
Кухулин действительно так спешил навалять этому гнусному Гвиддно-Цапле за то, что тот соблазнил его любимую девочку, что, давно уже позабыв о границах между мирами, несясь на неимоверной скорости, буквально лбом, сквозь все заклинания (силушки хватило), прошиб насквозь Стену Мерионида, после чего море, знамо дело, хлынуло в Равнину, неся смерть и разрушение. Меньше всего от случившегося пострадала голова Кухулина. Про него недаром при жизни по-доброму шутили соратники: Псу из Махи всё нипочём – у него лобная кость с ладонь, а дальше затылок.
– Да, именно так обо мне и говорили, – даже в полусонном от заклятья состоянии Сейтенин, слыша весь допрос Патрикея, произнёс эти слова не без гордости.
– Ты, паскудник, – Моргана заглянула епископу прямо в душу, – самого главного не сказал. Кто призвал Море?.. Морвран, хватит его бить!
– Я его призывал. Призывал! На Большого Червя призывал, – Патрикей выплюнул уже пятый, кажется, зуб. – Но Море же само приходит! Его же на поводке не притащишь! Это же Лир!
– Я так и думала! – Моргана устало потерла лоб. – Наша скела хороша, начинай сначала... Морвран, даже не думай его снова..!
– Даже не собирался.
К оглавлению
#британия #англосаксы #мифы #корольартур #кельты #боги