Источник текста: https://litmir.club/br/?b=23860. Иллюстрации: Шедеврум Это не обзор, не рецензия, не собрание спойлеров и не анализ романа. Не литературоведческое исследование. Это просто маленькое признание в любви Франсуазе Саган и ее хрупкому и пронзительному миру. В расположении цитат и иллюстраций нет никакой логики и никакой последовательности. я просто перелистываю страницы. И слова Поля Элюара в эпиграфе романа Франсуазы Саган "Прощай же грусть и здравствуй грусть" как-то просто и легко связываются со строками "Печаль моя светла..." И сегодня я почему-то вспомнила вместе с героиней романа, семнадцатилетней Сесиль "такое всепоглощающее, такое эгоистическое чувство, что я почти стыжусь его, а грусть всегда внушала мне уважение. Прежде я никогда не испытывала ее — я знала скуку, досаду, реже раскаяние. А теперь что-то раздражающее и мягкое, как шелк обволакивает меня и отчуждает от других." Итак, мы вспомним немного прозу Ф. Саган, ее легкий слог, незамысловатый жизненный сюже
Франсуаза Саган. "Здравствуй, грусть!", 1954 год
Источник текста: https://litmir.club/br/?b=23860. Иллюстрации: Шедеврум
Это не обзор, не рецензия, не собрание спойлеров и не анализ романа. Не литературоведческое исследование. Это просто маленькое признание в любви Франсуазе Саган и ее хрупкому и пронзительному миру.
В расположении цитат и иллюстраций нет никакой логики и никакой последовательности. я просто перелистываю страницы. И слова Поля Элюара в эпиграфе романа Франсуазы Саган "Прощай же грусть и здравствуй грусть" как-то просто и легко связываются со строками "Печаль моя светла..." И сегодня я почему-то вспомнила вместе с героиней романа, семнадцатилетней Сесиль
"такое всепоглощающее, такое эгоистическое чувство, что я почти стыжусь его, а грусть всегда внушала мне уважение. Прежде я никогда не испытывала ее — я знала скуку, досаду, реже раскаяние. А теперь что-то раздражающее и мягкое, как шелк обволакивает меня и отчуждает от других."
Итак, мы вспомним немного прозу Ф. Саган, ее легкий слог, незамысловатый жизненный сюжет и окунемся в прозрачное облако грусти. Грусти о наших ошибках, нашей юности, несбывшемся или сбывшемся, но не так)))
Отец снял на побережье Средиземного моря большую уединенную и восхитительную белую виллу, и мы стали мечтать о ней, едва настали первые жаркие дни июня. Вилла стояла на мысу, высоко над морем, скрытая от дороги сосновой рощей; козья тропа сбегала вниз к маленькой золотистой бухте, где среди рыжих скал плескалось море.
Первые дни были ослепительны. Разомлевшие от жары, мы часами лежали на пляже и мало-помалу покрывались золотистым здоровым загаром
...я не могла бы описать четыре липы во дворе провинциального пансиона, их аромат и улыбку отца на вокзале два года назад, когда я вышла из пансиона, — улыбку смущенную, потому что у меня были косы и на мне было безобразное темное, почти черное платье. А потом в машине — внезапную вспышку торжествующей радости: он обнаружил, что у меня его глаза, его рот, и понял, что я могу стать для него самой любимой, самой восхитительной игрушкой. Я ничего не знала — он открыл мне Париж, роскошь, легкую жизнь.
Я в пижаме вышла на террасу-там сидела Анна и просматривала газеты. Я обратила внимание, что ее лицо едва заметно, без-укоризненно подкрашено. Должно быть, она никогда не давала себе полного отдыха... В свои сорок два года это была весьма привлекательная, изящная женщина с выражением какого-то равнодушия на красивом, гордом и усталом лице. Равнодушие — вот, пожалуй, единственное, в чем можно было ее упрекнуть. Держалась она приветливо, но отчужденно. Все в ней говорило о твердой воле и душевном спокойствии, а это внушало робость.
Моему отцу было сорок лет, вдовел он уже пятнадцать. Это был молодой еще человек, жизнерадостный и привлекательный, и, когда два года назад я вышла из пансиона, я сразу поняла, что у него есть любовница. Труднее мне было примириться с тем, что они у него меняются каждые полгода! Но вскоре его обаяние, новая для меня беззаботная жизнь, мои собственные наклонности приучили меня к этой мысли. Отец был беспечный, но ловкий в делах человек, он легко увлекался — и так же быстро остывал — и нравился женщинам. Я тотчас полюбила его, и притом всей душой, потому что он был добр, щедр, весел и нежно ко мне привязан.
Рыжеволосая высокая Эльза, нечто среднее между продажной девицей и дамой полусвета, была статисткой в киностудиях и в барах на Елисейских полях. Она была славная, довольно простая и без особых претензий.
В то лето мне минуло семнадцать, и я была безоблачно счастлива... Я с раннего утра сидела в воде, в прохладной, прозрачной воде, окуналась в нее с головой, до изнеможения барахталась в ней, стараясь смыть с себя тени и пыль Парижа. Потом я растягивалась на берегу, зачерпывала целую горсть песка и, пропуская между пальцами желтоватую ласковую струйку, думала, что вот так же утекает время, что это нехитрая мысль и что нехитрые мысли приятны. Стояло лето.
На шестой день я в первый раз увидела Сирила. Он плыл на паруснике вдоль берега — у нашей бухточки парусник перевернулся. Я помогла ему выудить его пожитки, мы оба хохотали, и я узнала, что зовут его Сирил, он учится на юридическом факультете и проводит каникулы с матерью на соседней вилле. У него было лицо типичного южанина, смуглое, открытое, и в выражении что-то спокойное и покровительственное, что мне понравилось. Вообще-то я сторонилась студентов университета, ...но Сирил мне понравился. Он был рослый, временами красивый, и его красота располагала к себе.
Но иногда на рассвете, когда... на улицах Парижа слышен только шум машин, моя память вдруг подводит меня: передо мной встает лето и все связанные с ним воспоминания. Анна, Анна! Тихо-тихо и долго-долго я повторяю в темноте это имя. И тогда что-то захлестывает меня, и, закрыв глаза, я окликаю это что-то по имени: «Здравствуй, грусть!»
Вот и все участники этой обычной житейской драмы, но написанной так тонко и завораживающе, что хочется перечитывать вновь и вновь.
Кстати, Любите ли вы Брамса?