Рассказ
(посвящается памяти моего отца Александра Ивановича Соляника - журналиста, природолюба и охотника-любителя)
В последнюю неделю Нина чувствовала себя неважно, жаловалась на тошноту, по пустякам раздражалась и успела наговорить Гореву немало резкого и обидного. Он терпел, косился на покрытое пятнами, заметно подурневшее лицо жены и думал: «Скорей бы исход, замучает своими прихотями». На днях Горев ошарашенно наблюдал, как Нина отковыривала от печки известку и ела.
А вчера ей вдруг захотелось солёных помидоров, непременно красных. Пришлось после работы бегать по селу, искать. На улице хлестал дождь со снегом, а Горева ещё угораздило провалиться по колено в колдобину, полную воды. Помянув в сердцах и бога и чёрта, он помчался домой, чтобы переобуться. Когда вошел в тепло, Нина сидела на кухне за столом и что-то аппетитно жевала. Рядом восседала соседка, бабка Евдоха. Горев поздоровался и только теперь увидел чугунок с дымящейся картошкой и большую металлическую миску, доверху наполненную красными помидорами. В маленьких глазках гостьи сияла самодовольная снисходительность. «В сельпо достала, — заключил Горев. — Как товар завозят, эта старушенция первая...» Досадуя, что не догадался заглянуть к ней, разулся и, протягивая застывшие ноги к жарко натопленной печке, вежливо сказал: «Спасибо, Евдокия Васильевна, за это тебе дрова распилю».
Нина с бабкой судачили о своем, Горев не встревал, да и не слушал почти. Разомлев от жары, он перебрался на печь и незаметно уснул.
— Коль, а Коль, — послышалось сквозь сон. Расставаться со сладким забытьем не хотелось. Он повернулся на другой бок, но жена встала на табурет, несколько раз тряхнула его за плечи и крикнула в ухо:
— Вставай, лежебока, хватит лень вырабатывать!
— Ну, что такое, что? — недовольно забормотал он, — сегодня же воскресенье.
Но Нинин голос зазвучал вновь, громко и требовательно:
— Николай, поднимайся! Ты нужен!
Зевая и потягиваясь, Горев сидел на печи, уныло смотрел на жену и ждал сюрприза. Предчувствие не обмануло. Помешивая варево для поросенка, она вдруг сказала:
— Совсем от еды отворачивает. Словно комок в горле стоит. А вот утиного супа поела бы вроде с удовольствием. И, взглянув на мужа, уже твердо добавила:
— Достань мне утку! Слышишь!?
Уток в селе не держал никто. Горев попробовал перевести все на шутку и весело сказал:
— Сегодня тебе утку, завтра индюка, а потом, глядишь, за жар-птицей...
Он недоговорил, так как почувствовал, что шутейный тон лишь раздражает жену. В ход пошел козырь:
— Дрова надо сегодня пилить. Обещал ведь. А утку... ну, где я тебе ее возьму?
Последнюю фразу говорить не следовало. Нина вспыхнула, дернула плечиками и с нескрываемым презрением проговорила:
— И куда я только смотрела, выходя замуж за этого фалалея. Мало того, что завёз в глушь, он еще из всякой малости делает проблему!
Гореву тоже - захотелось сказать Нине что-нибудь обидное, но он сдержался.
Пока же, вместо зарядки, колол на дворе крепкие березовые кряжи, и вовсе успокоился. Всходило солнце, окрашивая редкие кучевые облака в нежно-розовые тона. Дул лёгкий, теплый ветерок и доносил с расположенного за рекой клюквенного болота бормотанье токующих тетеревов. И тут в Гореве неожиданно шевельнулось что-то далекое, спрятанное в самых глубинах сознания. «Никак охотничий инстинкт пробуждается», подумал он. И всё встало на свои места: ведь у него есть ружье! Следовательно, будет жене и утка.
Отправляясь жить и работать в глухое, затерянное в лесах село, Горев счёл за благо обзавестись двустволкой.
— Зайчатинкой буду тебя подкармливать, рябчиками, — убеждал он жену. Впрочем, и сам не особо верил в эту затею. Действительно: приехали, устроились, стали жить, а про ружье и не вспоминали. Вплоть до сегодняшнего воскресного утра.
Собирался Горев до полудня, потом наскоро поел и отправился на охоту. За околицей свернул с большака и прямо через поле зашагал к реке, забирая в сторону Клюевой запрудни. В давние времена там стояла водяная мельница. От неё так же, как и от плотины, не осталось видимых следов. Но имя сгинувшего где-то владельца прочно закрепилось за названием местечка.
Снег местами сошёл. Темные глыбы оттаивающей земли жадно впитывали тепло и слегка парили. Взвился неподалеку потревоженный жаворонок и начал выводить наверху журчащие трели. На прошлогодних картофельниках и луговых низинках сновали многочисленные кулички. Попадались и кроншнепы. Временами они взлетали и, кружа над полем, заводили странные, далеко слышные песни. От обилия солнца и воздуха, пропитанного терпким ароматом прелой листвы, берёзового сока и набухающих почек, у Горева, как от вина, слегка закружилась голова. Пологий берег у Запрудни, куда он вышел через звенящий ручьями распадок в небольшом смешанном лесу, медленно, но верно накрывала вода. В версте слева от неё нелепо торчал полузатопленный горбатый мост. А прямо, метрах в десяти от прибрежной кромки, образовался островок, покрытый кустами ивняка. Горев расправил болотные сапоги и перебрался на него. Ракиты на островке росли полукругом и довольно густо. «Как по заказу, скрадку делать не надо», — вслух сказал он и, удовлетворенный осмотром, начал устраиваться. Первым делом зарядил ружье. Вытащил из рюкзака утиное чучело, привязал ниткой к сучку и пустил по течению. На сырой песок накидал хвойных лапок и уселся поудобнее.
Он внимательно пригляделся, потом достал из кармана манок и несколько раз крякнул. Врал манок безбожно. «Таким только коростелей дразнить, — отметил Горев и подосадовал на свою оплошку. — Надо было предусмотреть всё, не на посиделки пришел». Тем не менее утки появились и довольно скоро. Сначала рядом стремительно промчалась стайка чирков и свернула в сторону старицы. Очередной косяк, на этот раз крякв, направлялся прямо к островку. Горев взял ружье на изготовку и замер в нетерпеливом ожидании. То, что произошло дальше, явилось для него полнейшей неожиданностью. Утка, которая летела впереди, чуть коснулась воды лапками и тут же резко взмыла вверх. Вслед за ней последовали и остальные. Это озадачило и обескуражило Горева. Правда, надежда на успех ещё теплилась в нем. Вскоре, однако, все повторилось. Что настораживало птиц? Горев пружинисто поднялся и с запозданием заметил, что нитка с чучелом отвязалась. Бесполезная теперь резиновая игрушка, равнодушно покачиваясь на волнах, скрылась за поворотом.
Горев выбрался на сушу, закурил и несколько минут топтался на месте, раздумывая: оставаться ли на этой стороне, или перебраться на другую. Время приближалось к сумеркам и оказаться такой порой в лесу не входило в его планы. Но он хорошо знал: на противоположном берегу больше шансов взять добычу. Там находилась старица.
Горев выбрал всё-таки второй вариант и решительно направился к мосту. Отмерив с полкилометра, он вновь приметил уток. Юркнул шустро под разлапистую ель, вскинул ружьё и, когда птицы оказались над головой, нажал на курок. Больно отдало в плечо, зазвенело в ушах. Кряква, которую он выцелил, как бы наткнулась в движении на невидимое препятствие. Тряхнула хвостом, резко сдала вниз, будто провалилась в воздушную яму, и… как ни в чем не бывало продолжала полёт. Провожая глазами удаляющихся птиц, Горев почувствовал раздражение. Он понимал, что виноват в промахе прежде всего сам, поскольку не сделал при стрельбе упреждение. Но то, что утки водили его за нос уже два с лишним часа, выводило из равновесия.
Река неуклонно разливалась. До моста и с него Горев пробирался вброд. Дорожную насыпь на другом берегу сильно размыло. Он преодолел несколько промоин, и, пока не вышел из поймы, ему казалось, что мост ещё не кончился: по обе стороны насыпи плескалась вода. Горев прибавил ходу, выбрался на лесную дорогу и свернул в сосняк. Он спешил к старице, где по его прикидкам прятались чирки. Погода заметно портилась. Ветер сменил направление, небо закрывали тучи. Горев сел на замшелый пень, снял шапку. От взмокших волос шёл пар. Темнело. Впервые появилась мысль: «А не податься ли назад? Бог с ними, с утками-то».
И в этот самый миг сквозь шум покачивающихся на ветру деревьев совершенно отчётливо прорвалось призывное: кря-кря-кря! Горев вскочил, весь подобрался и, осторожно ступая, двинулся на утиный зов. Шаг за шагом, хоронясь за кустами, вышел, наконец, к старице, От увиденного даже захолонуло на сердце. На расстоянии выстрела плавало не менее четырех десятков чирков, свиязей и крякв. Горев опустился на колено, высмотрел селезня покрупнее, тщательно прицелился и, опасаясь очередного промаха, выстрелил сразу из двух стволов. Через быстро рассеивающуюся завесу дыма увидел, что попал, и, не в силах сдержать охватившую радость, заорал: «Наш-а-а взяла!» Торжествовать, однако, было рано. Течение уносило утку, и, как ее достать, Горев не знал.
Азарт многих сгубил, он, будучи сродни вдохновению, многих поднял на гребень успеха. Хотя бы раз в жизни ему поддавались даже самые уравновешенные и трезвые натуры. Вот и сейчас: всегда спокойный и рассудительный, Николай Горев поистине не ведал, что творил.
Одержимый лишь одной мыслью: «Не упустить!», он снял часы, сбросил на жухлую траву охотничьи принадлежности и решительно шагнул воду. Старица почти пересыхала летом, превращаясь в жалкий ручеек. Горев не привык считать ее серьёзным препятствием и не ожидал, что уже на четвертом шагу потеряет твердую основу под ногами. Ватник моментально впитал влагу и предательски тянул вниз. Сапоги наполнились водой. Горев плыл тяжело, отфыркивался, как морж, и ругал себя за мальчишескую горячность. Впрочем, расстояние между ним и селезнем неуклонно сокращалось. Ещё несколько взмахов и утка оказалась в руке. Почти одновременно он почувствовал, что болотники съезжают с ног. Терять жалко: новые, да и в магазинах потом наищешься. Свободной рукой ему удалось поправить сначала один, а когда начал подтягивать второй, лицо захлестнула волна. Горев непроизвольно глотнул, закашлялся, глотнул, опять не удержался на поверхности.
Да, азарт сыграл с ним плохую шутку. Грузный, разбухший ватник и большие болотные сапоги превратились в губительную обузу. Горев несколько раз проваливался с головой в зыбкий, холодный мрак, выныривал, успевал сделать несколько судорожных вдохов и вновь уходил под воду. Казалось, что легкие должны вот-вот лопнуть. Но сами по себе разжались пальцы с добычей, сорвались и успокоились на дне сапоги. Освободившись частично от балласта, Горев почувствовал себя увереннее, и, хотя ещё некоторое время бестолково барахтался и надсадно откашливался, способность держаться на плаву вернулась к нему. Выправив дыхание, он первым делом догнал селезня и сразу повернул к берегу. Но для того чтобы преодолеть течение, уже не хватало сил. Горев попытался снять ватник, но замерзшие руки слушались плохо, и протолкнуть пуговицы через узкие петли не удалось.
Густая, темно-лиловая пелена нависла над землей и, словно изнемогая от собственной тяжести, выбросила пригоршню крупных снежных хлопьев. А затем ещё и ещё...
Хлопья уже не успевали таять и ложились на берег выцветшим, бледно-серым покрывалом. В этой нежданной снежной круговерти и мощном гуле растревоженного леса Горев увидел дурное предзнаменование. Стало жутко. Остывающее тело отказывалось повиноваться, зубы лихорадочно выстукивали замысловатый мотивчик, а он повторял, как заклинание, одну и ту же фразу: «Только бы не судорога, только бы...». Горева несло к реке. Он понимал: в первом же водовороте — конец. В порыве отчаяния выпустил утку и что есть мочи рванул ворот фуфайки. Крепко пришитые пуговицы не поддавалась. Яростно рванул опять, не замечая, что завывает от собственного бессилия почти по-волчьи.
Ему казалось теперь, что ватник — это огромный спрут, который обхватил туловище цепкими щупальцами и душит, тащит на дно. В исступлении он рвал пуговицы вновь и вновь, пока не оторвал все. Потом Горев ещё долго бился, чтобы сбросить фуфайку: руки никак вылезали из рукавов. Но ему удалось и это. Когда же все-таки выплыл к веткам, свисающим над водой, и выполз на берег, силы совсем оставили его.
Горев лежал на снегу, а рядом с неестественно вывернутой шеей валялась утка. Ощущение холода постепенно уходило. «Кажется, засыпаю», — с безразличием подумал он. В затуманенном мозгу, как в кино, один за другим сменялись кадры. Нина! Их первые свидания. Поначалу легкие, ни к чему не обязывающие. И внезапное озарение: да ведь это любовь! Мысли о жене, беспокойство за неё возвратили волю. Он с трудом сел, стащил с себя свитер, выжал. Затем снял шерстяные носки и долго, остервенело растирал ступни, пока в них вместе с адской болью не вернулась жизнь. Подталкиваемый этой болью, Горев встал. Голова кружилась. Ему ещё предстояло найти место, где остались вещи и ружьё. Кроме того, в рюкзаке, в железной баночке из-под чая, лежали спички и несколько таблеток сухого топлива. Когда, спотыкаясь, вышел к месту, отыскал сначала свои старые командирские ходики. Чиркнул спичкой: стрелки показывали девять. Значит, с того момента, как расстался с женой, прошло восемь часов... Тревога за Нину овладела им с новой силой. Он оставил намерение разжечь костер. Закинул за спину «тулку», вещевой мешок и дал сам себе команду: «Бежать!»
Домой он вполз на четвереньках, потому что и у второго дыхания есть свой предел, а третьего, наверно, не бывает.
— Коленька, живой! Миленький! Да что же это?! Прости меня, дуру... Живой! — бессвязно восклицала заплаканная жена, помогая ему раздеваться. Потом она поила его горячим пуншем на мёде, чае и водке, мазала пятки горчицей, натирала грудь скипидарной мазью. Укутанный в шаль и овчинный тулуп, Горев спал на печи и во сне все ещё продолжал свой бег к мерцающим сквозь снежную мглу деревенским огням.
Самое удивительное, что он отделался лишь кашлем и насморком. И если не считать ещё ноющих мышц, проснулся вполне бодрым с мыслью, что сейчас сварит утиный суп. Сам сварит, и Нине будет приятно, что у неё такой заботливый, внимательный муж, Настоящий мужчина.
Приготовил все, как надо. Поставил чугунок с супом томиться в печь и сказал: «Через часик, Нинок, можешь есть». Но Нина не стала есть через час. И, когда Горев вернулся с работы, суп оставался нетронутым. «Меня ждёт, — подумал он. Вымыл руки и сказал весело: «Ну-с, отведаем!» Жена почему-то засуетилась:
— Да, да. Конечно. Садись, Коленька!
— А ты?
Нина виновато покачала головой и, увидев, что Горев переменился в лице, подошла и поцеловала робко и нежно. Как в те далекие юношеские годы, когда у них всё только начиналось.
Александр Соляник