– Если ты от ветра – уйди по ветру, если от воды – уйди в воду, если из болота – уйди в болото, – нараспев говорила бабка Магда, раз за разом вычерчивая еще горячим заговоренным угольком крест на плече кузнеца: семижды семь, сверху вниз и справа налево, чтоб загнать хворобу в подземное пекло.
Я видела: ниже плеча в руке кузнеца зияла настоящая дыра – снаружи маленькая, с вдавленным желто-красным краем, внутри шершавая и извилистая, как червоточина. До кости, говорил, проест? Она ела его наоборот, начиная с кости и протачивая ход наружу.
– Пять ран на теле Христовом, шестая на рабе Божьем, – от голоса бабки язва отворилась, выпустив медленную струйку буроватой сукровицы. – Что с раной сталось, которой Господу нашему правый бок пронзила, то и с этой станется. Не расти напасть, как не растут камни от рождения Сына Божьего, исчезни как мертвое тело в могиле*…
Уголек в ее руке сделался из черного красным, только кузнец того не видел. Сотни крошечных дыр и ходов в рыхлом теле прогоревшей деревяшки были до сего мига наполнены воздухом, – теперь же полнились чем-то живым и страшным. Болью, гнилью, лихорадкой; тем, от чего можно умереть.
– Помогай нам Отец и Сын, и Дух Святой, с ними един! – закончила бабка Магда.
Кузнец перекрестился. Бабка кинула уголек в плошку, полную болотной воды, – зеленоватой, с тонкими живыми ниточками тины и мечущимися во все стороны глупыми суетливыми тварюшками, что ростом меньше макового зерна.
– Аминь!
Уголек погас, и вода… тоже погасла, выцветая и сворачиваясь мокрыми струпьями по краям плошки.