Уходящая натура
Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА
– А что, разве календари уже тоже стали «ненужными»? – сомневается редактор. – Мне кажется, что их и сегодня – хоть отбавляй…
– Нет, «ненужными» они, конечно, не стали. Они стали другими. Совсем другими.
Отто Кирхнер, 1916
Этот календарь принесла в наш музей работавшая в нем Наталья Юрьевна Оборина (Акинина) – календарь, бабушкины открытки, фотографии и еще кое-какие интересные вещицы и документы. С фотографий смотрят лица с другой планеты, на открытках остались их имена и почерки. Но самое удивительное из всего этого – конечно, календарь: стопка желтых листочков на деревянной подставке. Листочки крепятся к подставке при помощи металлических дужек, которые привинчиваются к дереву гайками.
На первой страничке этого металло-бумажно-деревянного сооружения – привет из седого прошлого: «Преимущество и удобство настоящего календаря заключается в том, что листки не надо отрывать, а можно перекладывать их через дугу, сохраняя таким образом все заметки. В конце года можно, отвинчивая гайки, заменить старые листки новым блоком, применяя старую подставку. Издательство «Отто Кирхнер», Птг.».
Но отвинчивать гайки владевшие этим календарем предки Н. Ю. Обориной не стали – они решили поступить иначе, о чем свидетельствует сделанная на этой же, первой странице чернильной ручкой надпись: «Календарь возьмет Коля в память отца – Н. В. Акинина. Мама В. Акинина, 1951 год».
Календарь Акининых – удивительный. Настоящее семейное сокровище. Да и не только семейное, конечно, но семейное – в первую очередь. Начать хотя бы с того, что календарь этот – на 1916 год, в силу чего незадачливый Отто Кирхнер из города «Птг» всё на той же первой странице обращался к своим покупателям с призывом «требовать блок на 1917 год» и заверял, что он продается «во всех известных писчебумажных магазинах России», а также – в типографии издательства на Пушкарской, 14. Бедный Отто Кирхнер, знал бы, что будет с ним и его издательством в том самом 1917 году!
Но он этого не знал, а потому продолжал праздновать праздники и строить планы. Например, в среду, 6 января, Отто Кирхнер напомнил своим покупателям о двунадесятом празднике Богоявления Господня, 10 апреля – о «Святой Пасхе» (если кто не знал – «день неприсутственный», как и несколько других ему предшествующих и за ним следующих), а 14 мая – о «Священном Короновании Их Императорских Величеств».
Впрочем, помнить ли ему теперь о короновании, мог решить сам владелец календаря, спустя непродолжительное время записавший от руки на листочке за 28 февраля: «Свержение царя Николая 2-го Романова. Революция». Что ж, революция – так революция. Но цари уходят, а календари – остаются. И вот уже рука того же самого (или другого) владельца выводит на одном из листочков следующее: «В 9.50 умер Сталин И. В., 73 лет», а через несколько дней: «В 1 час дня похороны Сталина».
Смерти и рождения вообще так стремительно бегут на пожелтевших листочках этого календаря, наступая на пятки и тесня друг друга, что к концу марта – началу апреля начинаешь уставать от всей этой суматохи. Хотя встречаются весьма любопытные, а некоторые (увы, смерти) расписаны очень тщательно, со всеми ожиданными и не очень подробностями.
Ну вот, например, 28 февраля взял да и умер Пушкин. Ожиданно? Да, вполне. А уже на следующем листочке – «гибель Грибоедова». Кажется, вот только навстречу первому из Александров Сергеевичей попалась телега, везущая прах второго. А вот иди ж ты, нет ни того, ни другого!..
13 февраля родились Крупская Н. К. (в 1869 году) и Коля Акинин (в 1917-м). 14 февраля не стало «моей учительницы» Л. В. Колокольцевой (Сиверцевой) (в 1963-м), несколькими днями раньше (правда, в 1969-м) «подавился колбасой сын Анны Николаевны врач Сапунков С. С., 36 лет».
А вот и один из тех самых танатологических романов, действие которого происходило 19 января 1954 года: «Кончина Николая Андреевича Пьянова, 73 лет. Умер в 2½ часа ночи от паралича сердца, до последнего был в памяти. 30 декабря ходил на телефон, его дорогой маленький паралич вдарил. Он пришел и сказал: «Какой мороз сильный, дух захватывает». Видит – ждет машина ехать за дровами. И вдруг у него заболело под ложечкой. Он стал пить соду, но лучше не сделалось. Тогда он сказал мне: «Чем-то ты меня накормила несвежим». А вечером пришла Ира и посоветовала ему грелку. Он положил ее, но в ночь стало болеть еще больше. Вызвали врача, он сделал сердечный укол, а утром – второй. В 12 часов ему стало лучше, он обрадовался, а в час попросил позвать священника. В 2 час. я спросила его: «Тяжело тебе?» Он ответил: «Меня страх обуял». Потом он побледнел и сказал: «Значит, я умираю», после чего спокойно закрыл свои глазаньки. А за четыре дня он видел сон, как будто за ним пришли покойники-друзья, которые звали его с собой. Один сказал: «Собирайся, Ковалев ждет за дверью». Наутро он рассказал мне этот сон, и я сказала ему: «Что ж, будь готов». Тогда он сходил в баню».
Всё врут календари, говорите? А ну как – не всё? Зачем про такое-то врать? Такое записывают и оставляют внукам и правнукам, чтобы мотали на ус, как жили и умирали их деды и прадеды. Зачем? Чтобы не были теми самыми Иванами, не знающими и не помнящими. Люди приходят и уходят – остается память об ушедших, а потому: «Береги, Боря, этот дар тебе. Он куплен дедушкой Николаем Васильевичем». Видимо, это последняя запись, от 1 декабря 1989 года, после нее в этом календаре уже больше никто ничего не писал – если, конечно, не считать музейных сотрудников, поставивших штамп и вписавших номер государственного учета и хранения.
О феврале навзрыд
Отложим «Отто Кирхнера», но убирать пока не будем: он нам еще пригодится. А пока поговорим о возвышенном – о поэзии.
О календарной поэзии я узнал, став студентом филфака, когда открыл на первом курсе хрестоматии по фольклору и столкнулся с ней лоб в лоб. Календарная поэзия – это когда про посевы и покосы, про «некому березу заломати» и про «Коляду на дворе». Но я сейчас – не об этой поэзии, а совсем о другой.
Вот, например, хрестоматийное: «Февраль! Достать чернил и плакать…». Или «Солнце греет до седьмого пота, и бушует, одурев, овраг». Греет, потому что «Март», и бушует – по тому же самому. Или «июль, таскающий в одёже пух одуванчиков, лопух, июль, домой сквозь окна вхожий, всё говорящий громко вслух», и здесь же – «и вдруг я вспомнил, что сегодня шестое августа по старому».
А там – не успеешь оглянуться – и «незабвенный сентябрь осыпается в Спасском». Ну, и наконец, снова: «Мело весь месяц в феврале, и то и дело…» И всё это – только короткий список, а есть и лонг-лист. Очень лонг и – то лист, то тот же лист, но уже совершенно желтый или рыжий, то лонг-метель, которая лепит на стекле что-то эдакое и разэдакое. А всё вместе – Борис Пастернак, чрезвычайно календарный поэт. Я задумался: какова причина его календарности? Ответ, мне кажется, лежит на поверхности: Пастернак жил в этом самом календаре, растворенном в мире, в переделкинских дождях и метелях, никуда не спешил и ни о чем больше великом не думал, а вглядывался, вглядывался, вглядывался… Отсюда и календарность, которая открывается ему как то, что должен увидеть человек и сказать поэт. Другое видение, другой способ присутствия в мире и взаимодействия с ним.
А теперь снова к Отто Кирхнеру, пододвинем его поближе и перелистаем еще несколько листочков. 1916 год, 30 апреля: «День святого апостола Иакова Заведеева и святого Доната епископа. Последний день страхования от тиража 5 % закладных выигрышных листов Государственного земельного банка». Кто-то из владельцев календаря напоминает: «На 87-м году умерла Анна Т. в 1971-м». А «календарный» Пастернак пишет, между тем, родителям из Вильвы: «Маршрут мой: Кама и Волга до Самары и затем Азия, степь, степь, степь и степь до самых сартов, верблюдов, Самаркандских мечетей, плоских крыш, плоских носов и т. д. – на ориент экспрессе».
А вот листочка за 17 июня в нашем календаре, увы, нет – потерялся, выпал из дуги и сей же час провалился в небытие, как будто никогда этого 17 июня 1916 года и не было. Вот только что 15-го умер (в 1962 году) Федя Филякин 83 лет и то ли родился, то ли умер некий Антоша, вслед за которыми ушла в мир иной «психическая и белокровная» М. П. Борисова (в 1971 году), и вот тут-то 17 июня и исчезло! Жаль, потому что именно 17-го тот же самый Б. Л. Пастернак писал из той же Вильвы: «Всего вероятнее я из Уфы в Самару поеду и там немного пробуду, а оттуда на пароходе в Казань или Нижний и по железной дороге в Москву… Не знаю, право, как вам сказать, куда писать мне – я всё время в пути буду. Разве в Самару до востребования?»
А вот листок за 1 июля в календаре, к счастью, сохранился, и поэтому мы точно знаем, что 1 июля 1916 года было пятницей, «память мучеников безсребренников Косьмы и Дамиана», тираж одних выигрышных билетов, а оплата тиражных и выдача – совсем других. К счастью, в этот день у владельца календаря не случилось ничего из ряда вон выходящего (не то что три дня спустя, 4-го, когда родится племянница Оля и «громом убьет Сашу»). Но именно в этот день на самарскую землю ступит нога календарного поэта Пастернака, который, еще мгновение, и скажет, что побывал он в «лучшем, греховнейшем, элегантнейшем» et cetera.
Волк в загоне и другие обстоятельства, 1958
23 октября 1958 года было объявлено о присуждении Б. Л. Пастернаку Нобелевской премии по литературе «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». Дальнейшее хорошо известно: вышедшие на следующее утро газеты начали травлю поэта, а неделю спустя Пастернак был вынужден отправить в Стокгольм телеграмму следующего содержания: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я вынужден отказаться от незаслуженной премии, пожалуйста, не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ». Шведы отреагировали незамедлительно: «Шведская академия получила ваш отказ с глубоким сожалением, симпатией и уважением».
Но это был еще не конец, потом будут многочисленные собрания и голосования об исключениях и «всеобщем презрении» (протокол одного из таких собраний сохранился в фондах нашего музея), обвинения и улюлюканья. Об одном эпизоде этих дней рассказывал мне то ли еще учившийся, то ли едва окончивший аспирантуру в ИМЛИ Владислав Петрович Скобелев. Эпизод неординарный: человек, хорошо знавший и ценивший Пастернака, прекрасно понимая, что и от него тоже потребуют подписи под письмом, клеймящим «сорняка и наймита», и отказаться от этой подписи он будет не в силах, отправился к знакомому хирургу и уговорил его положить его «под нож»: «Через три дня про меня уже все забудут, но три дня я должен провести в реанимации».
А передо мной – другой календарь, уже не перекидной, а отрывной. И год на этот раз 1958-й. И вот то самое 23 октября – четверг, «восход 7.15, заход 17.13, долгота дня 9.58». На листочке – «Легенда о Данко» на сюжет рассказа М. Горького «Старуха Изергиль», по картине художника И. Тоидзе. «75 лет со времени создания первой русской марксистской группы «Освобождение труда» и 35 лет со дня восстания рабочих в Гамбурге под руководством Эрнста Тельмана».
Листки этого календаря тоже пожелтели, но вот записей чернильной ручкой ни на одном из них нет. Да и негде делать эти записи – всё за всех решено, всё назначено. Какие тут могут быть еще записи? Наверное, такой же календарь висел и в доме того самого завтрашнего «волка в загоне», а сегодняшнего – нобелевского именинника? Ассортимент их был невелик, да и зачем в одной стране победившего социализма десятки календарей?
А я вот всё думаю: почему перекидной календарь вдруг превратился в отрывной? Может быть, чтобы не оставлять следов? Что упало, то пропало, и с плеч долой – из сердца вон?
Достать чернил и плакать
А вы говорите, календарей и сегодня – хоть отбавляй! Отбавляй-то, может, и отбавляй, а вот Отто Кирхнера не вернуть. Да хоть бы и Тоидзе с его «Легендой» тоже. Потому что другим стало время, другими стали мы, другими – и «календарные песни». Остается – достать чернил и плакать.
* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, директор Самарского литературного музея имени М. Горького.
Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 13 февраля 2020 года, № 3 (176)