В 1994 году Пушкинскую улицу переименовали в Большую Дмитровку. Вернули историческое название, как тогда говорили. И это далеко не всем москвичам понравилось. Например, в нашей семье переименования совсем не одобрили.
Текст: Павел Васильев, фото: Александр Бурый
Нам казалось, что улица, получившая в 1937 году, к 100-летию поэта, его имя, переименования не заслуживает. А нам говорили, что и связи-то с Пушкиным улица не имеет, ну подумаешь, проиграл где-то здесь Александр Сергеевич в карты известному столичному игроку Огонь-Догановскому большую сумму денег и выплачивал потом этот долг всю оставшуюся жизнь, да так и не выплатил… Вот и всё!
Как же так – «не имеет»? Какое там «вот и всё», возражали мы!
А как же знаменитые московские балы в зале Благородного собрания, воспетые в «Евгении Онегине»?
Эти проникновенные строки о юной провинциалке Татьяне Лариной…
Ее привозят и в Собранье.
Там теснота, волненье, жар,
Музыки грохот, свеч блистанье,
Мельканье, вихорь быстрых пар,
Красавиц легкие уборы,
Людьми пестреющие хоры,
Невест обширный полукруг,
Всё чувства поражает вдруг.
Здесь кажут франты записные
Свое нахальство, свой жилет
И невнимательный лорнет.
Сюда гусары отпускные
Спешат явиться, прогреметь,
Блеснуть, пленить и улететь.
А эти священные строки разве не из этих мест родом?
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве…
А эти?
Шум, хохот, беготня, поклоны,
Галоп, мазурка, вальс… Меж тем,
Между двух теток у колонны,
Не замечаема никем,
Татьяна смотрит и не видит…
Ну как можно смотреть на нынешний Дом союзов, бывшее Дворянское собрание, и не вспомнить, не увидеть Пушкина? Невозможно!
Нет, мы совсем не одобрили этого переименования. И это даже притом, что неподалеку от Дмитрова моя бабушка работала сельской учительницей, что в Дмитрове мы бывали нередко, что Савеловская железная дорога была нашей родной дорогой.
Было как-то обидно за Пушкина! Взяли да и лишили поэта улицы, ни у кого не спросясь. Нехорошо. Связи они там не видят…
Да если на то пошло, на этой улице жил некоторое время Федор Толстой-Американец, которого Александр Сергеевич выбрал для деликатных свадебных уговоров семейства Гончаровых…
Даже родной дядя Анны Керн проживал тут. А кому посвящено незабвенное «Я помню чудное мгновенье…», спрашивается?
Нет, нет и еще раз нет. Мы как ходили, так и продолжаем ходить по Пушкинской улице. Этот километр от Охотного Ряда до Страстного бульвара для трех поколений нашей семьи – пушкинский.
* * *
«Кто не знает Дома Союзов с его великолепным Колонным залом! Здание построено в 1780 году М.Ф. Казаковым для князя В.М. Долгорукова-Крымского, участвовавшего в присоединении Крыма к России. В 1784 году дом заняло Благородное собрание – место развлечений московского дворянства», – пишет видный советский краевед.
И продолжает с пафосом и знанием дела: «Здание проектировал великий Казаков… Но не спешите восхищаться: вследствие бездарных перестроек 1896 и 1903 годов его фасад, выходящий на проспект Маркса, ничего общего со старым не имеет. Время зато сохранило главное – величественный зал с его 28 беломраморными коринфскими колоннами и великолепной люстрой. Этот зал соорудил М.Ф. Казаков на месте внутреннего двора во время перестройки здания в 1784–1790-х годах. Зал был свидетелем многих выдающихся событий. С 1840-х годов в нем часто давали концерты, в которых выступали П.И. Чайковский, Н.А. Римский-Корсаков, С.В. Рахманинов, Ф. Лист, А. Дворжак. На литературных вечерах здесь можно было видеть и слышать И.С. Тургенева, Ф.М. Достоевского, А.Н. Островского, И.А. Гончарова».
Однажды на этой исторической сцене выступил и ваш покорный слуга. Правда, не совсем удачно. Вот как это было.
В возрасте 10 лет мне удалось попасть в некую городскую школьную концертную группу. Кто-то из нас что-то пел, кто-то на чем-то играл, кто-то что-то танцевал, а я лично читал стихи. Видимо, это у меня получалось неплохо.
Нас собирали на репетиции и выступления в различных местах – в клубах, на предприятиях, школах, дворцах пионеров, домах культуры. И вот – выступление в Доме союзов! Прямо напротив Кремля! Под Новый год! Говорили, что будет телевидение… По телевизору покажут.
На улице было морозно. Под белую концертную рубашку мама поддела мне тельняшечку – стираную, теплую, с черно-белыми полосами…Чтобы я не замерз, не простудился в дороге…
Вот эту тельняшку и обнаружила на мне домсоюзная тетка-распорядительница за пять минут до моего выступления.
– Куда?! Черное будет просвечивать на сцене! Снимай! Сейчас же! Быстрее!
Я снимать тельняшку не хотел.
Но тетка не утихала. Она набросилась на меня ураганом. Сама расстегнула пуговицы рубахи, выдрала руки из рукавов, сдернула тельняшку через голову, отбросила ее в сторону, натянула рубаху и вновь застегнула пуговицы.
– Вот так сойдет. Иди. Пора.
Что я там читал и как читал, не помню. Помню тоскливое настроение. Не праздничное. Но как-то справился. Не запнулся и не забыл. Помню колонны, шумные аплодисменты, яркий свет в глаза.
Подарок с конфетами мне вручили. Тельняшку сунули в сумку. А вот по телевизору нас не показали. И больше меня на концерты почему-то не звали, хотя стихи я все равно читал хорошо.
* * *
С Театром оперетты мне тоже не повезло. Ну никто не предупредил нас, пятиклашек, что в оперетте больше поют, чем говорят. К тому времени я уже не раз бывал в драматических театрах на детских спектаклях и мне нравился театр.
Там, если пели, то по делу и коротко. И все было понятно. А тут… Как запели, так никак не остановятся… Спектакль к тому же был про школьную жизнь. И мы с ребятами быстренько распознали, что мальчишек играют девочки. Ну, то есть девушки. Или даже маленькие тети с короткой стрижкой. Ну совсем не наши у них были повадки и походки…
Видимо, я смеялся громче всех, потому что в антракте наша классная пообещала вызвать в школу моих родителей! Хорошенькое дело. Такая оперетка мне была совсем ни к чему!
Когда мы с седьмым «А» классом угодили на оперу, в Театр имени Станиславского и Немировича-Данченко, я уже был готов ко всему… Я знал, что придется терпеть, и терпел, но самостоятельно в оперу и оперетту уже никогда не ходил.
Зато везло мне здесь с книжками! Однажды мы с мамой в еще неведомом мне магазине – он в переулочке справа – купили три тома Николая Носова! Зеленые, большие, с картинками. Там было и про Толю Клюквина, и про Мишкину кашу, и про Витю Малеева, и про Незнайку. Три большие зеленые книжки!
Я обратил внимание, что мы книжку покупаем, а другие посетители с завистью на нас глядят. В чем дело? Мама пояснила, что здесь магазин подписных изданий. И что у нас есть подписной талон. Повезло, на работе раздавали, и нам хватило. А у этих бедолаг никакого талона нет. Вот они и страдают…
Трехтомник Носова был зачитан до дыр! Мы сто раз читали его с сестренкой. Потом его читали наши дети. Потом дети наших детей. Конкурировать с Носовым мог только Виктор Драгунский с его рассказами про Дениску.
Мне даже приезжать на Пушкинскую улицу нравилось. Необычный выход из метро. Станция «Площадь Свердлова». Эскалатор вверх, а потом такой изогнутый мраморный зальчик с памятной записью о начале движения 11 сентября 1938 года, а после него череда ступенек, одна, вторая и – тут налево, а как выйдешь на улицу, сразу справа туалет имеется!
Когда я подрос, окончил школу и поступил в институт, мои книжные походы в эти места стали постоянными. Я сто раз об этом рассказывал, не буду повторяться. Но об одном все же скажу. Однажды повезло в «Педагогической книге». Удалось прикупить там «Хрестоматию по русской литературе ХХ века». «Дооктябрьский период» – было помечено в книжке ниже не очень большими буквами. 600 страниц, представляете? Цена 1 рубль 70 копеек. Бальмонт, Анненский, Гумилев, Ахматова, Мережковский, Белый, Черный, Крученых, Хлебников, Сологуб, Северянин... Это была книга-открытие, книга-путешествие в неведомый мне мир, к людям, о которых в школе ничего тогда не говорили, а книжек этих авторов было не достать, их почти не издавали.
Эх, и прочел бы я стихи из этой хрестоматии в Колонном зале Дома союзов, и с удовольствием! Память тогда не подводила.
Я гулял по Пушкинской уже без родителей, но остались ориентиры, вешки памяти. Вот тут в колбасном стояли с мамой за сосисками, здесь заходили купить к празднику торт и конфеты, сюда заворачивали за чешскими карандашами «Кохинор» и новенькой готовальней, а здесь вот покупали диафильмы. О ужас – уроки черчения! Как хорошо, что в нашем классе девочки были отзывчивые…
А в этот переулок родители часто ходили в театр. А потом и мы ходили. Ходить-то ходили, но вот на Олега Борисова никак билетов было не достать!
Зато к популярной пивнушке у Столешникова переулка я был абсолютно равнодушен! Ну не любил с детства подвалы! Как увидишь помятую очередь по ступенечкам в «Яму» – вниз, вниз, вниз, – так и проходишь мимо. К тому же у нас были свои пивнушки – на Смоленской, Остоженке, Таганке, в Старосадском…
Сегодня перекусить на Пушкинской и в соседних переулках – не проблема, а раньше – очереди. И в кафе «Арфа» – очередь. И в кафе, которое так и называется – «Кафе», хвост от двери стоит, и даже в диетическую столовую очередь, и даже по четвергам очередь, хотя всякий знает, что в четверг рыбный день. А уж в «Зеленом огоньке» столько такси у входа припарковано, что заранее ясно – битком!
Был у меня шанс и поработать на Пушкинской… Приглашали в новую газету – «Вечерний клуб». Амбиции ставили высокие: подвинуть с пьедестала единственную вечернюю газету города – «Вечерняя Москва».
Сидела редакция преотлично – в доходном доме прямо напротив особняка Генеральной прокуратуры страны. Этаж четвертый или пятый… Вид из окна хороший, ностальгический – на Институт марксизма-ленинизма. Снимала редакция огромную квартиру, а может, и две сразу. В квартирах этих мне очень понравилось, вольно дышится, потолки высоченные, невиданные… Я дал предварительное согласие, даже подписал какой-то бланк, но после все же передумал и выбрал старую добрую «Московскую правду». А «Вечерний клуб» потом частенько просматривал. Они первыми в российском газетном деле стали ставить фотографии на полполосы…
Кстати! Именно в этих прокурорских местечках проживал некогда московский генерал-губернатор Москвы Дмитрий Владимирович Голицын, мать которого, Наталья Петровна, послужила Пушкину прототипом графини в «Пиковой даме». А вы говорите – связи…
* * *
Слева – Глинищевский переулок. Здесь Александр Сергеевич Пушкин встречался с польским поэтом Адамом Мицкевичем, которого очень ценил.
А справа, чуть выше – переулок Петровский, где в Театре Федора Корша 19 ноября 1887 года была поставлена пьеса Антона Павловича Чехова «Иванов». Первая из его пьес, поставленная на сцене. Да-да, именно в этом переулке родился Чехов-драматург. В октябре того года Чехов сообщает брату Александру в письме: «Пьесу я написал нечаянно, после одного разговора с Коршем. Лег спать, надумал тему и написал. Потрачено на нее 2 недели или, вернее, 10 дней, так как были в двух неделях дни, когда я не работал или писал другое. О достоинствах пьесы судить не могу. Вышла она подозрительно коротка. Всем нравится. Корш не нашел в ней ни одной ошибки и греха против сцены, – доказательство, как хороши и чутки мои судьи. Пьесу я писал впервые, ошибки обязательны. Сюжет сложен и не глуп. Каждое действие я оканчиваю, как рассказы: все действие веду мирно и тихо, а в конце даю зрителю по морде».
20 ноября тому же адресату Чехов направляет письмо с характеристикой состоявшейся премьеры.
Вот выдержки из этого письма. «Ну, пьеса проехала… <...> Прежде всего: Корш обещал мне десять репетиций, а дал только 4, из коих репетициями можно назвать только две, ибо остальные две изображали из себя турниры, на коих гг. артисты упражнялись в словопрениях и брани. Роль знали только Давыдов и Глама, остальные играли по суфлеру и по внутреннему убеждению». «Первое действие. <…> Киселевский, на которого я возлагал большие надежды, не сказал правильно ни одной фразы. Буквально: ни одной». «2 действие. <…> Ролей не знают, путают, говорят вздор. Каждое слово режет меня ножом по спине. Но – о муза! – и это действие имело успех». «3 действие. Играют недурно. Успех громадный. Меня вызывают 3 раза, причем во время вызовов Давыдов трясет мне руку, а Глама, на манер Манилова, другую мою руку прижимает к сердцу. Торжество таланта и добродетели». «Действие 4. <...> Выходят шаферы, они пьяны, а потому, видишь ли, надо клоунничать и выкидывать коленцы. Балаган и кабак, приводящие меня в ужас. За сим выход Киселевского: душу захватывающее, поэтическое место, но мой Киселевский роли не знает, пьян как сапожник…». «В общем утомление и чувство досады…». «Театралы говорят, что никогда они не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья, и никогда в другое время им не приходилось слышать стольких споров, какие видели и слышали они на моей пьесе. А у Корша не было случая, чтобы автора вызывали после 2-го действия».
Чехову 27 лет, его письма в этот период жизни – калейдоскоп остроумия, озорства, свободы и раскованности. Они стоят того, чтобы их читать и перечитывать! Однако в письмах об «Иванове» он и предположить пока не может, сколько еще хлопот принесет автору его пьеса. Он будет без конца улучшать ее, выкидывать одни монологи, вписывать другие, спорить о ней с друзьями, литераторами, актерами… Он издаст ее только тогда, когда пьеса с успехом пройдет в Петербурге. Но окончательно Чехов так и не полюбит своего многострадального «Иванова» и запретит Константину Сергеевичу Станиславскому не только ставить ее, но и заговаривать об этом.
И вот на этой, театральной ноте я покидаю бывшую Пушкинскую улицу, обхожу Страстной бульвар, чтобы пройтись по тоже бывшей улице Чехова, в общем направлении на город Дмитров, что в семидесяти километрах к северу от Москвы.