Бабка села ко мне в машину в тот момент, когда я допивал невкусный кофе из пластикового стаканчика. Насколько я знаю, в округе на многие километры не было ни одного населенного пункта, да и заправка оказалась здесь случайным образом - когда-то хотели прокладывать часть федеральной трассы, а потом забили на это дело, деньги разворовали.
Так и осталась дорога в колдобинах, старенькая заправка с ужасным кофе, зато здесь пролегал наиболее короткий путь в Змеевку, куда я вез всякую мелочь в виде гаек да болтов - все это брал на оптовых базах для местных мужиков по списку, как ездил в ближайший городок.
Много дней подряд лил дождь, периодически давая передышку на пару часов, а потом заряжал вновь, так что только моя калымага была способна преодолеть весь путь и даже не застрять в ближайшей луже. Все, что хотелось теперь - поскорее добраться домой.
– Бабуль, это не такси, – отшутился я, не горя желанием подвозить попутчиков.
Бабка прокряхтела, но все же уселась на заднее сиденье со скрипом.
– Бабуууль! – я повысил голос вдвое, понимая, что бабка наверняка глухая. Почти выкрикивая это слово, я повернулся, и тут же слезы брызнули из глаз. Смрад от бабки стоял такой, что я физически почувствовал его щупальца на лице. Закашлявшись и утирая глаза от слез, выскочил из своего же авто. Закрыв руками нос я заорал вновь:
– А-ну, убирайся отсюда! Быстро!
Бабка сидела не шевелясь, смотря перед собой. Хотя, куда она смотрела, сказать было тяжело из-за плотно прикрытого лица, укутанного в цветастый платок. Часть платка была надвинута плотно на глаза. Ниже шеи начинался ворот какого-то старинного выцветшего платья в грязных разводах, поверх платья - тяжелая цветная накидка, расшитая блестящими нитками.
Весь вид был довольно странен, неопрятен, а смрад, бивший в нос, грязные потеки на одежде, и вовсе создавали кошмарное впечатление. Такую я точно никуда не повезу! Но упертая бабка и не собиралась выходить из машины.
Я в растерянности замотал головой по сторонам в надежде найти помощь, но вокруг не было ни души. Казалось и заправка сама умерла, окна стали пыльными, а люди ее давно покинули, даже тот хмурый прыщавый паренек, который наливал мне горький кофе в пластиковый стаканчик. Идти к нему за помощью уж точно не имело смысла, даже, если я вдруг загляну в окно и увижу его скучающий силуэт на фоне пустой витрины сигарет.
– Привязалась на мою голову! – сказал я старухе и тронул ее за плечо. Вдруг она вообще глухая.
Взгляд черных блеснувших глаз поразил меня до глубины души. Было в них что-то нечеловеческое!
– Господи! – прошептал я и рука поднялась перекреститься.
Внезапно бабка заговорила. Точнее, казалось, что это просто рот открылся, а изнутри механизма заскрежетал механический голос:
– Милок, довези меня до Болотного. Не откажи бабуле!
Тут она отвела взгляд черных глаз и приподняла руки. Желтые, куриные лапы с длинными когтями поразили меня даже больше, чем глаза. Под ногтями забилась грязь. Наверное, она упала, пока добиралась сюда. Этим можно и объяснить разводы на одежде. Может, зря я на нее наорал?!
– Бабушка, с вами все в порядке? Вы падали? Может ударились где….
Тем временем незваная гостья закопошилась где-то в глубине безразмерного лифа платья под воротом, и я даже углядел кусок ее желтой кожи, обтягивающей ключицу. Кость торчала так, словно была сломана, но я понял, что это всего лишь худоба. Бабка была по-птичьи худой, от того и ногти казались длинными.
Черт. Делать нечего. Вроде и запах уже немного приелся - глаза не настолько слезятся. Что делать - человек ко всему привыкает.
Пока она копошилась в складках своего платья, я обогнул машину и нырнул на переднее пассажирское сиденье. Там, в бардачке, лежал один бутерброд, который я собирался съесть по дороге. Один я уже съел, а второй приберег на остаток пути, который лежал через лес и заброшенное селение Болотное, сразу за которым начиналось кладбище.
Взяв завернутый в салфетку бутерброд, вернулся к неожиданной попутчице. Та протянула мне скрюченную желтую руку, настолько худую, что я мог разглядеть сухожилия под тончайшей ажурной кожей. Незваная гостья раскрыла пальцы и я увидел на ее ладони несколько ржавых медяков.
– Держи, милый. Это за поездку. И не вздумай отказаться, – прошипела старуха.
На этих словах я со страхом понял, что чувствую угрозу. Черные блеснувшие глазки смотрели на меня хитро и испытующе. Я почти осязаемо ощутил липкий страх, крадущийся по затылку. Если я сейчас откажу этой бабке, она меня со свету сживет. Но если соглашусь - это означает жуткую поездочку через лес и заброшку. Места, казавшиеся мне всегда уютными и даже какими-то умиротворенными, сейчас вовсе не манили, как обычно.
В голове так и стучало: “откажись, дурак, откажись, пусть ждет следующую машину”. Хотя шанс ничтожный, что этой дорогой кто-то поедет в ближайшие несколько дней. Дождь зарядил сильнее. Я протянул руку и взял ржавые медяки. На первый взгляд, они были украдены из исторического музея и такими расплачивались, наверное, еще лет сто назад, не меньше! Но спорить не стал. Взамен медяков протянул бабке свернутый в уже чуть промасленную салфетку бутерброд, и, словно сомнамбула, двинулся на свое место.
Сел на водительское место, завел калымагу и промотал стекло пониже, несмотря на дождь. Рычание авто перекрывал звук чавкания и я понимал, что этот звук исходит изо рта бабки, жующей бутерброд.
– Приятного аппетита, – я решил делать вид, что все нормально. Если бабуля и правда больная, то лучше делать вид, что я не придаю этому значения. Ведь если покажу страх, то… Ой, даже не хотелось думать.
Машина вынырнула на дорогу, и я понесся по шоссе, стараясь объезжать рытвины, наполненные дождевой водой. Окно я прикрутил, да и запах немного выветрился. Чавканье прекратилось. Чуть поправил окно заднего вида, отважился взглянуть в него. Бабка сидела спокойно, смотря перед собой. Изо рта у нее торчал кусок салфетки.
– Бабуль… – произнес я.
Она зыркнула на меня черными глазками. Я чуть повернулся и сделал движение рукой у своего рта, показывая, что ей нужно сделать. Однако, бабка вместо того, чтобы убрать салфетку, высунула язык - достаточно длинный и черный, и облизнулась. Кусок салфетки исчез в недрах ее глотки, а я внутренне сжался.
– Вы откуда тут взялись-то? Населенные пункты вроде далековато. Пешком что ли шли? – несмотря на неподотчетный страх, я все же был не суеверным, а бабка лишь раззадоривала любопытство. Было что-то в ней странное, помимо внешнего облика.
– С Клещевки я иду. Дождь будь он неладен! Не припомню такой непогоды с начала века. Тогда я в лесу заблукала, отец думал - медведи поели, даже не искал. Но я-то дорогу нашла к дому….
– Понятно, – кивнул я, пытаясь припомнить такой пункт и подсчитать сколько же моей попутчице лет. – Что-то не помню никакую Клещевку. Это за Садовничьими дачами что ль?
– У старой мельницы, – буркнула бабка и вновь уставилась перед собой.
А я задумался. Старая мельница? Ну точно, бабка полоумная! Какие еще мельницы? Хотя что-то такое вроде там было, но давненько. Места, где располагались Садовничьи дачи, раньше принадлежали земледельцам. Там же и мельницы были, на которых мололи муку. В середине прошлого века мельницу снесли и сделали на том месте погост, куда хоронили умерших крестьян.
Место было спокойное, безветренное, одно плохо - низина, от чего дождями погост постоянно затапливался. Когда я еще учился в школе, рассказывали, что бывало и такое, что кости похороненных всплывали и плавали по болотам, пока засуха не наступала. Так что, погост забросили, а строить там уже ничего не стали. Зато в восьмидесятых место вновь заприметили и начали возводить там дачи - почва плодородная, влаги много, да и дождей сильных не было, пожалуй, до этого года.
Тем временем, дождь припустил еще сильнее. Бабка закуталась поплотнее в свои шали.
– Бабуль, замерзла? Обогрева у меня нет, но могу предложить пятьдесят грамм коньячку, а?
Неожиданно она согласилась.
– От чего ж не сугреться. Давай! – прокряхтела бабка металлическим голосом.
Я остановился и достал из бардачка початую бутылку деревенского самогона на орехе. Тут же нашлись и пару пластиковых стаканчиков. Себе налил буквально на самом донышке, а бабульке не пожалел. Вон как замерзла - того гляди и костями загремит от холода.
Бабка с удовольствием опрокинула в себя стаканчик.
– Прости, закусить нечем.
Попутчица только рукой махнула, мол, и так сойдет.
Через пару минут двинулись вновь в путь, на этот раз чуточку веселее.
– В гости я еду, – прошамкала бабуля, смотря на унылый пейзаж за окном. Капли дождя вроде бы стали барабанить потише. – К дочке своей. Соскучилась, да и давно не виделись. Надеюсь, примет меня к себе. Мы, конечно, с ней поссорились вдрызг, я потом и прощения не успела попросить, как она с мужем уехала... А дом мой нынче затопило, – продолжала делиться бабуля своей жизнью. Видать, коньячок хорошо подействовал. – Утром просыпаюсь - гляжу, а вода по самому полу, все плавает. Я плюнула, собрала пожитки, да и еду вот…Дом у нее красивый, высокий, с резным петушком.
– Ох, бабуль, дети - дело такое. Мои тоже в город уехали, учатся, семьи свои строят. О стариках все реже вспоминают… - поделился и я грустными мыслями.
– Всему свое время. Станут постарше, так и вспомнят, не насмотрятся, не наговорятся….
– Да, - согласился я. - Главное, чтобы было к тому времени на кого смотреть, с кем поговорить.
Вскоре мы въехали в лес. Дождь и вовсе перестал лить, небо посветлело, лишь размазанные лужи и упавшие ветви говорили о том, что здесь была настоящая буря.
– Бабуль, я вот сколько раз проезжал через Болотное, ни разу не видел жилой дом. Неужто кто-то еще живет?
– Везде живут, сынок, везде… Село умирает только, если в нем ни одного не остается. Но всегда есть пару стариков, которые сторожат место. Аж пока не придут новые заместь их.
В голове роились всякие мысли. Я вспоминал заброшенные, покосившиеся домишки, точнее уже остатки от них. Ни собак, ни курей, да от самого села там всего-то рожки да ножки, десять домов и те упали. Странно это все, странно.
– Дочка моя, красавица. Зинаида Прохорова. Кровь с молоком. Все парубки за ней вились как вьюны… А она только одного любила. Он-то ее и увез!
Уж не сосваталась она меня решила? Словно в ответ на мои мысленный вопрос, бабуля заявила:
– Не боись, она хоть без мужа своего, да наверняка уж привыкла одной. Тебе к нам пока рано переезжать-то! Повеселись еще, походи, погуляй.
От ее слов у меня вновь мурашки пошли. Странная бабка все-таки. Но раз уж взялся подвезти - не бросать ее по дороге, да и Болотное показалось. Я остановился посреди заброшенного поселка. Вышел сам, помог открыть дверь.
– Ну, приехали!
Старуха вылезла из машины и я чуть не ахнул, заметив, что она босая. Прямо под сидением чернели следы грязи, а сама бабка, переваливаясь, словно утка, отошла от меня на несколько шагов и сказала:
– Ну, бывай. Заглядывай в гости.
Ошарашенно я смотрел вслед старухе, уже понимая, что она идет не в дом. Внутренним чутьем, не соглашаясь с предчувствием доводами разума, я смотрел вслед, не в силах отвести взгляд.
Бабка довольно проворно прошла по улице, огибая разрушенные дома. Сразу за ними начиналась узкая тропка, которая вела в сторону Болотовского кладбища. Разум мой буквально вопил: “Беги, возвращайся в машину, уезжай. Скоро ты будешь дома”.
Но с другой стороны я пытался размышлять логически. Бабушка, наверняка, больна разумом. Вот она пошла в сторону кладбища. Босиком, в одиночестве. Она ведь просто замерзнет и погибнет там! А я, получается, сам ее привез сюда.
Нет - нет! Надо что-то делать. Везти ее обратно и сдавать в больницу, искать родственников. А если их нет - значит, пусть государство позаботится о старухе. Бросившись вслед, я понял, что потерял ее из виду. Нет, конечно, попутчица оказалась довольно проворной, но не настолько же.
Вот и кладбище, сразу за холмом показались первые могилки, тоже заброшенные и забытые со временем, как и все Болотное. Куда взгляд простирается - никого. Ни одного человека, ни одной темной фигурки, бредующей в поисках дома, которого здесь нет.
Ноги сами несли меня все ближе и ближе к кладбищу. Давно я здесь не был - моя жена Наталья, умершая больше пятнадцати лет назад, была похоронена почти на самой окраине. Через несколько минут я подошел к могиле и окаменел. Прямо через несколько могил от моей Натальи высилась высокая домина, украшенная резным петушком.
Подошев поближе, я прочитал: "Зинаида Прохорова" и смазанные вырезанные цифры ниже: 1919-1974. Крик застыл в горле, а через минуту я уже был за рулем. Никто меня больше не заставит приехать сюда, по крайней мере, при моей жизни.