Мама часто водила меня в гости к прабабушке.
Она была уже старенькая, носила серый, вязанный платок - "шалюжка", без которой быстро начинала мерзнуть.
На ногах всегда были валенки - в любое время года, за исключением лета.
Поблизости возле кровати всегда лежал лоскут ткани с круглыми колючками. Пра называла его хондрозом и часто предлагала мне на нем полежать. Эта синяя вещь колючего вида вселяла ужас, а бабушку это смешило.
Дом ее начинался с кромешно темных сеней, продолжался незамысловатой кухней и заканчивался комнатой с двумя окнами, шкафом, кроватью у окна и столом неподалеку.
В годы, когда я уже начинаю помнить визиты к ней, она обитала только в комнате, а кухня оставалась нежилой.
Мебель в кухне казалась ненастоящей, из другого мира и поколения - дубовый стол на массивных ножках, продавленный диван, огромный, вырезанный вручную шкаф.
Прабабушка курила лежа в постели, часто кряхтела и вечно была недовольна.
Пила чай с кусковым сахаром и по старинному использовала блюдце для чая.
В ее доме пахло одинокой старостью, сотней выкуренных сигарет и мазями от больных суставов.
Кажется, ее звали Татьяной.
В молодости она увела у подруги мужа, но семейная жизнь сложилась несладко - с мужем они друг друга ненавидели, а каким образом родили столько детей - оставляю на ваше воображение.
Мне хочется вспоминать ее доброй и светлой старушкой, но она была из тех, кто не жалеет даже родных.
Семью моей мамы(в которой мама родилась) она не любила отдельной, испепеляющей ненавистью.
В периоды голода, когда бабушка с дедушкой сводили концы с концами, прабабушка покупала старшему сыну продукты и помогала деньгами, а про дочь(маму моей матери, мою бабушку) говорила: "Федоровы - дураки, опять голодом сидят".
Она могла дать в долг продуктов, а вслед взявшему их начинала кричать на всю улицу что они ее обокрали.
Когда у нее появился телевизор, внуки ходили на заваленку смотреть фильмы через оконное стекло и если были замечены, сразу же прогонялись под жуткую брань.
Однажды мама отправила нас с сестрой отнести Татьяне свежую картошку и чего-то еще из еды.
В память врезался диалог о том, сколько накопали картошки и каков урожай в этом году.
А он был неплохой, о чем сестра и рассказала, но пра усмехнулась и сказала: три ведра крупной-то накопали поди, остальное - мелочь.
Мое детское естество потрясла такая несправедливость и недоверие абсолютной правде настолько, что я помню это и сейчас - двадцать лет спустя.
Ненависть ко всему миру закончилась для нее одинокой смертью рядом с внучкой, которую прабабушка тяготила и та придумывала для нее меры наказания чтоб насолить. Не давала курить, запрещала смотреть телевизор и слушать новости.
Ненависть породила еще большую ненависть.
А вот маме моей и бабушке до последнего хотелось и надеялось что когда-нибудь прабабушка потеплеет к ним и проявит родственно-родительскую любовь.
Этого не случилось, прабабушки не стало, а те, кого она до последнего дня горячо любила, уже на похоронах стали делить ее наследство.