Получив несколько лет назад из Института русской литературы РАН (Пушкинского дома) порядка 1800 страниц мемуаров и дневников моего отца Александра Михайловича Евлахова (1889-1966 гг.) и публикуя их фрагменты в «Новых Знаниях», я постоянно задавался вопросом, а хорошо ли я знал его жизнь? Разумеется, я представлял себе в общих чертах последовательность его биографии: детство в Пятигорске и годы петербургского студенчества в одни годы с А.Ф. Керенским, пребывание за границей и знание отцом шести иностранных языков, его жизнь в Варшаве и Ростове, Баку и Ташкенте, а также резкий переход от литературы к психиатрии и, наконец, жизнь от первого до последнего дня в блокадном Ленинграде. Однако, дьявол, как известно, всегда в деталях, и именно они наиболее интересны. Их, как можно убедиться, немало в истории с тем, как в начале ХХ века отец оказался участником и организатором студенческого движения протеста, в том числе антиправительственных митингов на площади у Казанского собора.
Александр Евлахов
"Написанное мной под влиянием известий из Петербурга о студенческих беспорядках революционное стихотворение «Элегия весны», очень, конечно, слабое по форме, но чрезвычайно насыщенное горьким сарказмом, в котором бичуется «толпа разодетая», «чиновники с сытым брюшком», «солдафоны военные, кричащие о чести бесчестной», «все продажные и подлые рабы», и, которое кончается обращением к товарищам «горем убитым, с улыбкой страдальческой, с светлой душой»:
Таким образом в Петербург я приехал уже человеком с определенными политическими настроениями, хотя мне и было всего 19 летБольшой политический скандал разыгрался осенью 1900 года, на премьере пьесы В.Крылова и С.Литвина (Эфрона) Контрабандисты (первоначальное название Сыны Израиля). В этом произведении евреи, жители пограничного городка, представали перед зрителями в виде преступной шайки, готовой пойти на убийство ради денег.
Радикальный студенческий кружок «Полярная звезда», не посещавший обычно Малый (суворинский) театр, (ныне БДТ им. Г.А. Товстоногова) принял решение о срыве премьеры. Правительственные круги, знающие о готовящейся акции и настаивающие на премьере, стянули к театру силы полиции. Как только началось действие, в зале раздались свист, крики, на сцену полетели различные предметы. Спектакль был сорван, а некоторых участников демонстрации полиция арестовала у выхода.
Начиная с 1900 г., когда я перешел на историко-филологический факультет, моя студенческая жизнь сложилась крайне неудачно. После акций протеста в Киевском университете, повлекших за собой отдачу в солдаты студентов-зачинщиков, то же самое и с теми же последствиями повторилось и у нас. Убийство студентом Карповичем министра народного просвещения Боголепова,( инициировавшего "забривание" в солдаты в качестве исправительной меры) массовая демонстрация 4 марта 1901 г. на Казанской площади, «обструкция» в университете, снова аресты и высылки – все это превратило 1900-1901 уч. год в непрерывную цепь скандалов, так что в сущности никакого «учебного» года и не было.
В ноябре 1901 г. снова начались беспорядки, в которых уже непосредственное участие принял и я. По поводу 40-летия со дня смерти Добролюбова на сходке, посвященной его памяти, я произнес зажигательную речь на тему о взглядах критика на положение русского народа.
Осенью того же года я вступил в политическую организацию, действовавшую под именем «Кассы радикалов студентов Петербургского университета», которая поставила себе ближайшей целью поднять в университете беспорядки, что ей в конце концов и удалось. Она выпускала прокламации, напечатанные на гектографе, мои сатирико-политические стихи (например, о Победоносцеве, субинспекторах, студентах-«белоподкладочниках» и пр.). Правые студенты («белоподкладочники») всеми мерами, конечно, противодействовали нашим мероприятиям. Они демонстративно разгуливали по длинному университетскому коридору под ручку с субинспекторами, что еще более отдаляло их от остального, радикально настроенного студенчества.
Это явилось причиной моего нежелания общаться с Александром Блоком– у нас, «левых», считалось зазорным близкое знакомство с «белоподкладочниками». Что могло быть между нами общего?!
Главный пунктом, где происходили собрания «Кассы радикалов», подготовлялись сходки, назначались их председатели (на одной председателем был назначен я, но потом заменен за то, что давал на сходке слово в порядке действительной очереди, а не отодвигая «правых» на самый конец. ) была студенческая столовая на 10-ой линии Васильевского Острова, в кассе которой, кстати сказать, вместе с талончиками на кушанья открыто раздавались и свистки для уже упомянутого скандала в Малом театре.
В ночь на 8 февраля 1902 г. на квартиру, расположенную на Малом проспекте Васильевского Острова в доме №19 в которой я снимал комнату, явилась полиция и произвела обыск, в результате которого я был отправлен в Пересыльную тюрьму на Казанском плацу. Первые две недели сидеть там было довольно «весело». Четыре больших камеры размером с огромный зал были наполнены студентами почти всех высших учебных заведений столицы.
Мы издавали там журнал «8-ое февраля» (день основания университета, когда обычно начинались беспорядки); редактором был я, и хранился он у меня. Мы устраивали «концерты», «спектакли» и судоговорения, на которые приглашали и начальство тюрьмы. Изобретательность фантазии заключенных была поразительна, но, когда темы исчерпались, и все надоели друг другу, попробовали объявить голодовку, чтобы добиться предъявления обвинения и скорейшего рассмотрения дела.
Лежали сутки без движения, «голодая» и довольствуясь лишь водой. Вся тюремная администрация всполошилась, так как о голодовке в тот же день узнал весь город. Уговаривать прекратить голодовку приезжали прокуроры окружного суда и судебной палаты, начальник главного тюремного управления. Приехал и товарищ министра народного просвещения Зенгер, но мы встретили его оглушительным свистом, и он поспешил удалиться – тоже под наши свистки. Меня лично навещал в тюрьме мой профессор Ф.А.Браун.
Голодовка подействовала: приехал «главный сыщик» Статковский, и нас всех стали вызывать к нему на допрос. По уговору каждый отвечал, конечно: «я – не я, и лошадь – не моя». Тем не менее нам было предъявлено обвинение в «подготовлении уличных демонстраций в г. Санкт-Петербурге», что, разумеется, соответствовало истине.
По прекращении голодовки нам в камеры принесли огромнейшие самовары со столь же огромными корзинами, наполненными сладкими булками, причем помощник начальника тюрьмы подходил к студентам, уговаривая: «Господин студент, вы сразу много не ешьте, – это может повредить!». Так как в семье я всегда имел с детства отдельную комнату, в студенческие годы тоже никогда не жил вдвоем, то для меня подневольное общение с утра до ночи с массой чужих людей, хотя и товарищей (в каждой камере было до 50 человек) было настоящей пыткой.
Я, как это ни странно, стал «проситься» в отдельную камеру, и скоро в тюремной карете в сопровождении солдат меня отвезли в Дом предварительного заключения на Шпалерной.
Но должен сказать, что даже там «сидеть» тогда было не плохо. Конечно, сам факт заключения в клетке из 4 шагов в длину и 2-х в ширину (я точно измерил) с окошечком где-то вверху, куда добраться было нельзя, с железной койкой, привинченной к стене, с такими же привинченными железными столиком и сидением, было не самым приятным. Но в пределах своей камеры заключенный был совершенно «свободен». Камеру нам, политическим, считавшимся «идейными противниками», убирали уголовные, а мы могли целый день валяться на кровати и читать. Если кому не нравились тюремные каши, обед за 30 коп. можно было иметь из близлежащего ресторана. Раз в неделю была баня. Но самое главное было сознание заключенного (политического), что, если он не позволит себе ничего запрещенного тюремной администрацией, никто не посмеет его обидеть, не говоря о том, что не посмеет тронуть пальцем.
Я лежал там с утра до вечера, писал, что хотел (ведь даже в Петропавловской крепости Чернышевский писал свое «Что делать?», а Горький – свою «Мать»). А мне профессор Браун привозил роман Гевары на испанском языке «Хромой черт» (El diablo cojuelo).
Библиотека в «Предварилке» была изумительная по богатству и разнообразию содержания. Этому способствовало то, что, по тамошним правилам, книги, принесенные арестованным, должны были остаться потом в тюремной библиотеке. Библиотекой этой заведовал некий поручик, и, как сейчас помню, в каталоге среди других книг значилась «История царствующего дома Романовых», причем слово «Романовых» было зачеркнуто, а сверху было написано карандашом: «Болвановых»!..
Наконец я получил приговор «суда Особого совещания при министерстве внутренних дел», конфирмованный царем. За участие в «подготовлении уличных демонстраций в г. Санкт-Петербурге» я в числе многих других был приговорен к ссылке в Западную Сибирь под гласный надзор полиции, но, как принадлежавшему к категории менее виновных, высылка в Сибирь, по представлению Плеве, была заменена мне тюремным заключением на 3 месяца со включением месяца предварительного заключения.
Таким образом, мне предстояло еще два месяца провести в тюрьме. К этому времени я получил из университета бумагу с уведомлением об увольнении и другую – о лишении стипендии, которая только что перед тем была мне назначена и которой я еще и не начинал получать. Перспективы на будущее были самые «радужные». Впрочем, с судьбой своей я уже почти примирился. Обдумав свое положение, я решил отказаться от «помилования» и подал прошение на высочайшее имя о том, что хочу ехать в Сибирь. Ну, повезут, думал, на плотах по Лене на казенный счет, повидаю новые места, а пока привезут куда нужно, придет, может быть, по какому-нибудь торжественному случаю помилование. Так оно с моими товарищами, отправленными в Сибирь, потом и вышло.
На другой день после подачи прошения (письма и прошения опускались в почтовый ящик проходившему с возгласом: «Письма, прошения!» по коридору надзирателю через окошечко камеры) – ко мне стук. Открывается дверь, и на пороге – начальник тюрьмы полковник (фамилию его не помню), причем между нами произошел следующий разговор (буквально):
– «Господин студент, разрешите войти!» – «Пожалуйста». – «Разрешите сесть!» – «Пожалуйста». – «Я пришел к вам вот по какому поводу. Вы подали прошение на высочайшее имя, но я очень прошу вас взять его обратно». – «Почему?» – «Видите ли: вам объявлена высочайшая милость, а вы демонстративно от нее отказываетесь. Это ведь может быть сочтено, как дерзость». – «Нет, господин полковник, я написал искренно, без задней мысли. Вы сами видите, в каком ужасном я физическом состоянии - не могу больше выносить тюремного заключения и хочу чистого воздуха». – «Господин студент, не смотрите на меня, как на начальника тюрьмы: у меня самого сын – студент, и я понимаю ваше положение. Я дам вам вторую прогулку, два раза в неделю баню и готов предоставить вам еще другие льготы, если они вам нужны. Только возьмите обратно ваше прошение». – «Не могу, господин полковник». – «Ну, хорошо: обдумайте до завтра мою просьбу и тогда дадите ответ».Он ушел, а на другой день я взял свое прошение обратно.
11 апреля 1902 г. мне приказано было собрать свои вещи. Нас вновь привезли в Пересыльную тюрьму и тут мне дали подписать бумагу, которая гласила: «.Министр внутренних дел статс-секретарь Плеве, по рассмотрении вновь дела о бывшем студенте А.М.Евлахове, нашел возможным вменить ему в наказание время, проведенное им в тюрьме, и ныне же освободить его из-под стражи».
Так получил я свободу. Оказалось, ее добилась моя мать, примчавшаяся из Ейска в Петербург, которую хозяева моей квартиры Дымшиц поспешили уведомить о моем аресте, найдя в моем столе переписку с директором архива императорского двора Анатолем Викторовичем Половцевым
Последний год своего пребывания в университете я много занимался специальностью – романской филологией, стараясь наверстать потерянное время. Я фактически вышел из «Кассы радикалов» и вообще прекратил всякое общение с политическими студенческими организациями: меня захватила теперь наука.
Тем не менее в ночь на 31 января 1903 г. ко мне опять нагрянула жандармерия (в первый раз была полиция) с предписанием произвести обыск и «независимо от результатов обыска отправить в Дом предварительного заключения». Я не понимал, за что меня арестовали, когда я теперь ровно ни в чем не был виновен. Было очевидно, что жандармерия действовала «по старой памяти», «профилактически». Ходили слухи о готовящихся беспорядках 8 февраля, и вот арестовали всех, кто «мог бы» принять участие в их организации, – хотели предупредить события.
Две недели, проведенные мною в этот раз в знакомой мне, как свои пять пальцев, «предварилке», показались мне теперь тяжелее прошлогодних двух месяцев. И понятно почему: с одной стороны, сознание полного отсутствия какой бы то ни было вины, за которую приходилось страдать, с другой – перспектива быть высланным в «места не столь отдаленные», в качестве, хотя и мнимого, «рецидивиста». Не только оставление при университете, о котором я мечтал, но и самое окончание университета становилось неосуществимым делом далекого и туманного будущего.
Меня спасло заступничество факультета, по поручению которого профессор Браун отправился к директору департамента полиции Лопухину и упросил его выпустить меня на свободу без производства дознания. Взяв с него «честное слово профессора» в том, что, сознавая вину свою в прошлом, я теперь действительно интересуюсь только наукой, а не политикой, Лопухин приказал отпустить меня на все четыре стороны. Так, в итоге, я был оставлен в университете "для приготовления к профессорскому званию"
Впрочем, политикой я не совсем перестал заниматься. Когда в 1906 г. студент-технолог, сидевший в одной камере со мной в Пересыльной тюрьме, Идельсон, задумав издавать политико-сатирический журнал «Скорпион», предложил мне сотрудничать в нем, я с удовольствием согласился и в двух вышедших номерах, после которых журнал был запрещен, поместил несколько очень резких сатирических стихотворений по поводу происходивших тогда в стране революционных событий"
Наряду с этой историей не менее интересны повествования А.М.Евлахова о том, как он, работая в Варшавском университете принял участие в 1912 году в выборах в IV Государственную думу. Как, впрочем, и страницы его дневника,где нашла отражение гражданская война на юге России. Если у читателей возникнет интерес, я их непременно опубликую.