Ночной воздух январского Киева обжигал прохладой вышедшего из ресторана на улицу под предлогом покурить Михаила Георгиевича Русина. Голова его была чистой и ясной. Как её владелец ни пытался весь вечер напиться, алгоколь никак не мог залить в его душе ту ноющую боль, которая подъедала изнутри в области сердца, словно ржавчина. Внешне всё было спокойно и даже весело. Гости балагурили, жена беззаботно общалась с ними. Дети играли. Но Михаил Георгиевич никак не мог перестать думать о том, как сегодня утром в его день рождения жена отвезла его в дурдом.
Предложение о таком визите прозвучало от второй половины во время завтрака праздничного дня. У неё уже всё было оговорено и готово. Оставалось только просто приехать... Или силой отвезут.
Причиной такого праздничного подарка стал раскол не просто в семье или жизни, а в целом в стране и мире. Разделил всё и всех майдан. Русин был против, а жена - за. И никакие доводы, никакая правда, ничто не способно было убедить Веру Моисеевну в ошибочности её убеждений. Даже любовь не справлялась. Они всё ещё рефлексировали, пытаясь каждый по-своему спасти семью, но это не помогало.
Михаила Георгиевича за его несогласие закрывать глаза на всю ту ложь, какой является майдан, практически затравили. Все — от кумовей до друзей, ещё его школьных и институтских учителей, даже случайных прохожих или вчера ещё мечтавших с ним хотя бы сфотографироваться — в буквальном смысле все за редким исключением считали своим долгом оскорбить, унизить, плюнуть или просто не согласиться с Русиным за его принципиальную позицию. Это был тотальный поток неприятия, которому Михаил сначала противостоял, потом утонул, а после превратился в скалу, которую этот поток начал огибать благодаря защитной фразе "А я тебя люблю". Практически каждому, кто старался побольнее ужалить Георгиевича, он отвечал этими словами и улыбался. Агрессоры не ожидали такого пассажа и часто просто оставались обтекать собственной гадостью, не получив возможности унизить Русина.
Пришёл к такой защитной функции Михаил Георгиевич не сразу, а через храм. Архангелы Гавриил и Уриил в маленькой деревянной церквушке на берегу Днепра, в том месте, где князь Владимир крестили Русь, во время молитвы во спасение всех заблудших душ фактически спросили Русина о том, справится ли он с этим крестом спасения других, если сам грешник? О, это был поистине запоминающийся момент.
В церкви не было никого. Горели свечи. Пасмурный день вместо лучей солнца светил тучами в оконца храма. Перед иконами архангелов стоял раб Божий Михаил. Он молил о спасении всех, кто ополоумел от майдана, фактически сошёл с ума от него. Молитва была искренней и во многом бессловесной. Только мысли, порой даже не оформленные в слова. Но искренние. И тут Георгиевич почувствовал такую тяжесть, что не смог устоять на ногах. Он свалился на колени с ощущением, что держит на плечах землю. Пот струями побежал по его лицу, словно это был и не пот вовсе, а кровь. Голову больно сдавило. Поднять её было просто невозможно. Ещё мгновение и вся эта тяжесть расплющит Михаила Георгиевича до камбалы. Но он мужественно стоял на коленях и истово молился. Сзади из ниоткуда подошла женщина и предложила ему помощь, чтобы присесть. Русин отказался. В голове его звучал набатом дуэт голосов: "Сможешь ли ты, грешник? Справишься ли?" И в тот момент, когда он искренне и честно ответил, что да, сможет, именно в тот момент в его теле появились неведомо откуда силы, способные не просто держать всю землю, но и подняться с колен. Михаил Георгиевич встал тяжело и уверенно. Потоки пота прекратились. Голова прошла. Тяжесть на плечах не исчезла, но стала по силам. Он поднял глаза к архангелам и ещё раз клятвенно произнёс уже вслух "Смогу. Если на то будет воля Божья".
Иконы Гавриила и Уриила светились теперь тёплым светом. Солнца за оконцами как не было, так и не появилось. Но светло было изнутри церквушки. Русин улыбнулся, перекрестился и уверенным шагом вышел из храма, наполнив душу уверенностью в собственной правоте. В его сердце вновь зажглась любовь. Вместо растоптанной любви к Вере, пришла любовь к ближнему через веру, любовь не в наслаждение и созидание, а во спасение. Та самая, которая настоящая, которая ничего ни у кого и никогда не требует взамен.
Разительные перемены в Русине первой заметила жена и всполошилась. Её вчерашний нищеброд и ничтожество, как она периодически его называла, на уже привычные провокации начал улыбаться в ответ и говорить, что любит её. А ещё, что для мужчины нет высшего предназначения, чем служба Родине. А Родина у Русина одна, и это не Украина.
Сначала Вера Моисеевна психовала, потом стала изучать, задавать вопросы. Триггером стала фраза о том, что Михаил Георгиевич - бог. Именно так она поняла его слова о том, что все мы дети Божии, что мы созданы по Его образу и подобию.
Ухватившись за эту ниточку, она сплела целый клубок, который привёл её не к избушке на курьих ножках, но тоже в сказочную страну - дом для умалишенных. Такой ход позволял Вере проявить заботу о супруге, возомнившем себя богом, и претендовать на его недвижимость.
Оставалось организовать весь этот ивент быстро и качественно. Врача на улице Фрунзе дали знакомые. Номер санитаров по вызову нашла в интернете. Ресторан был заказан заранее. Гости получили приглашения ещё месяц назад. В общем, стояла задача развести дурдом и празднование дня рождения мужа по времени в один день и так, чтобы вечерние посиделки были весёлыми, независимо от того, будет на них именинник или нет.
Проснувшись утром, Вера Моисеевна сделала кофе мужу и посадила его за стол для разговора. Дальше в мягкой ультимативной форме она, держа под столом палец на наборе номера санитаров, предложила Михаилу Георгиевичу съездить в жёлтый дом на Фрунзе, чтобы побеседовать с врачом о его состоянии. Может, какие-то таблетки пропить, чтобы вновь стать таким, каким он был.
О, эта фраза "Стань таким, каким ты был!" Русин слышал её дважды в жизни — от обеих жён. Прошлый раз это закончилось разводом, потому что он не мог прокрутить фарш обратно при всём желании. Как можно требовать от человека сесть за парту первого класса, если он уже поступил в институт? Ну хочешь ты быть с ним рядом — так развивайся. Так думал Михаил прошлый раз. И вот опять эта фраза.
Русин решил поменять тактику. И хотя предложение поехать в дурдом в день рождения резануло по душе бритвой, он улыбнулся и согласился. В конце концов это приключение, которое останется с ним навсегда.
По дороге в жёлтый дом мужчина шутил и улыбался, женщина смотрела на него и не понимала. Каждый скрывал происходящее внутри как мог. Михаил Георгиевич запарковался под большим дубом на территории больницы, куда их впустили по списку. Выбежал из машины и открыл дверь супруге, чтобы подать руку для удобства высадки. Русин всем своим видом показывал заботу и веселье. Лишь бы никто не увидел, как он плачет. Как по его душе текут слезы от той боли и разочарования, которым напонился его внутренний храм. Ещё недавно он источал, стоя перед архангелами, а теперь он пролился перед демоном.
Все двери больницы перед парой открывались легко и театрально, глухим звуком захлопываясь за ними. Этот звук Русин не забудет никогда. Но вида не подавал. Шутил и шёл без страха.
Кабинет врача, который их ожидал, был обычным, как все кабинеты врачей. Только решётки на окнах третьего этажа и мягкая изнутри дверь говорили о безперспективности возмущаться и протестовать.
"Ну Михаил Георгиевич, рассказывайте, почему вы называете себя богом?" - улыбаясь, очень душевно спросила врач - утонченная женщина 45 лет с вороньими волосами и грустными глазами. "Вы бог?"
"Ну да. Как и вы, Надежда Христофоровна. Все мы боги".
"Да? Как интересно. Так и почему же?"
В её глазах промелькнул стальной холод затвора, который загнал в ствол патрон. Русин почувствовал дуло у своего виска. В это мгновение он осознал, что его любовь к ближнему своему и врагам может закончиться мягкой комнатой и смирительной рубашкой.
Он улыбнулся врачу и все ещё весело ответил:
"Потому что Бог есть любовь, и она правит миром. Я люблю людей, даже если они меня ненавидят".
"Так... Интересно. Посмотрите на кончик молотка. Внимательно. Хорошо. Положите колено на колено".
Надежда Христофоровна явно приняла для себя какое-то решение и сейчас просто совершала ритуал перед его соглашением.
"Ну раз вы считаете себя богом, вам надо будет попить таблетки. Я выпишу немного".
Всё это время Вера Моисеевна участливо кивала головой и полунамеками перемигивалась с врачом. Один из последних их контактов успел словить Михаил.
"В общем, попьете таблетки у нас в больнице. Оставайтесь. Здесь вам будет комфортнее".
Русина пробила молния. Он схватился глазами за жену. Она была готова его оставить. Она в принципе его сюда для этого и привезла. Врач смотрела спокойно и участливо. Михаил Георгиевич понял, что сейчас его здесь оставят — и всё.
Его внешняя расслабленность улетучилась. Голова заработала в жёстком и очень конструктивном режиме. Ни одного жеста, ни одного слова, ни одной мысли просто так. Отсюда надо выйти любой ценой. Единственный ключ — врач. Жена не спасение, а наоборот.
"Послушайте, Надежда Христофоровна. У меня сегодня день рождения", - на этих словах Русин специально сделал паузу, чтобы дать этим двум женщинам встретиться глазами. Врач была явно обескуражена и вопрошающе посмотрела на Веру. Та кивнула ей подтверждающе.
"Вы понимаете, ресторан заказан, гости приглашены", - Русин выговаривал каждое слово нарочито спокойно и взвешенно, ценой была его свобода и жизнь. "Лекарства, которые вы мне хотите прописать, я буду пить, но немного погодя. Один день роли не сыграет. Сегодня четверг... Чистый".
Если до этого монолога ведущая партия была у психиатра, то сейчас Русин солировал, как удав Ка перед бандерлогами.
"Я вам обещаю, что завтра сам лично без лишних людей" - Михаил Георгиевич принял для себя решение, что эта женщина, затащившая его в дурдом, больше не его и не женщина. "Завтра утром, в 11:00, я приеду, и вы начнёте лечение. Но сегодня я хочу отпраздновать свои 40 лет. Прошу, не надо портить мне этот праздник".
Он проговорил всё максимально грудным голосом, включив всё свое мужское очарование. Внешне это был кот, который окутал хвостом и пощекотал усами объект очарования, внутренне там барабанила каждая клеточка тела, словно все животные мира, умеющие это делать, включились одновременно, от зайца до дятла.
Михаил не давал Надежде посмотреть на Веру. Он вцепился глазами в неё как в последнюю соломинку.
Врач, глядя в глаза Русина, спросила: "Обещаете?"
Сложно себе представить то ликование, которое произошло в душе Михаила. Но внешне он держал её глазами. "Лишь бы не спугнуть. Только бы выйти", - звучало в его голове.
"Конечно. Слово даю. В пятницу в 11:00 я буду у вас. Дайте мне свой телефон, я предварительно позвоню, чтобы вы были на месте".
Во время всего этого диалога жена Вера Моисеевна не промолвила и слова. Она будто окаменела.
"Хорошо. Запишите. Пусть будет у вас".
Михаил Георгиевич спокойно, не подавая виду, что волнуется, достал телефон и записал контакт психиатра. После чего спокойно встал... Ох, чего стоило это спокойствие? Внутри всё дребезжало и хотело разрываться, бежать, возмущаться, драться...
Он спокойно встал и подал руку жене, взяв её под локоток.
"Спасибо, Надежда Христофоровна. Спасибо за понимание".
Вера поднималась, словно утренняя тень, медленно и долго. В это время Михаил смотрел в глаза Надежды. Она ему по-человечески улыбнулась...
Путь к машине был тяжёлым. Запиравшиеся до этого навсегда за ним двери нехотя открывались, выпуская узника на свободу. Вера шла следом молча. Она была явно в смятении, не понимая радоваться ей или грустить. С одной стороны, мужа выпустили, значит, он нормальный. С другой, его не оставили, значит, его недвижимость всё ещё его.
Когда они сели в машину, он обнял свою Веру и поблагодарил:
"Любимая. Это было незабываемое событие. Так круто! Ух! Прямо круче не бывает. Спасибо тебе! Люблю..."
На этих словах их машина подкатилась к последнему выезду с территории психбольницы. Открылся шлагбаум — и мир встретил совершенно другого Михаила Георгиевича.
Он выехал к людям не всех любящим мешком для битья, а воином, который рассчитывать мог только на себя. Никакие близкие или дальние, враги или друзья больше никогда в его жизни ни на что серьёзно не влияли. Сам, всё сам. Сам приходишь, сам и уходишь.
Вспоминая всё это ночью после ресторана, Михаил Георгиевич Русин стоял под звездным небом на холоде киевской улицы, на которой до сих пор не было снега. Он взглянул на небо.
"Кассиопея. Медведицы. Лебедь".
Вокруг не было ни души. Он посмотрел через стекло витринного окна на вчера ещё любимую жену. Она оживленно общалась с приглашенными гостями. Он искренне пытался её спасти от её же ошибок. Но сейчас он больше не хотел этого делать. Просто смотрел. В другом углу зала младший сын от нынешней и скоро бывшей жены играл на руках у сына от бывшей раньше жены. Мальчишки для своего возраста были похожи со спины как две капли воды: светловолосые, рослые, ладно слаженные богатыри. Вот только глаза у каждого из них были материнские. Братья обнимали друг друга и были счастливы на дне рождения папы....
В это мгновение перед его глазами пролетела снежинка. Первая в этом году. Именинник улыбнулся такому подарку с неба по случаю праздника. А после начался самый настоящий снегопад.
Следующим утром Русин, как и обещал, набрал врача.
"Надежда Христофоровна, здравствуйте."
"День добрый, Михаил Георгиевич. Как ваше самочувствие?"
"Спасибо. В норме. Я готов ехать к вам".
Возникла короткая пауза, после которой прозвучало неожиданно:
"Не надо".
"То есть как? Вы же..."
"Я же, мы же... Я всё поняла. Вам не надо никакого лечения. Просто будьте собой, Михаил Георгиевич".
От такого поворота событий Русин опешил. Он уже был готов пойти на свою Голгофу, уйти в иной мир, где всё легче и нет столько ненависти. А тут такое.
В трубке раздались гудки, с той стороны всё прекратилось.
Рядом с Михаилом Георгиевичем возникла фигура Веры. Ещё вчера он для себя решил, что эта женщина, пытавшаяся его упечь в дурдом, не должна быть рядом больше никогда. Она стояла у двери грустная и загадочная. Она не понимала, почему он не там? Он не понимал, почему она здесь?
В это время проснулся их общий сын Иван, которого жена шутя называла Шоном. Он прибежал к папе на руки, обнял его за шею, поцеловал в небритую щеку и тихонько на ухо прошептал:
"Папочка. Я так люблю тебя. С прошедшим днем рождения! Это был самый лучший праздник на земле! Я его запомню на всю жизнь!"
"Да сынок... Спасибо. Самый лучший. Я тоже".